Он протиснулся в щель полуоткрытой двери и бросился ей в ноги.
– Лапик! – закричала Юлия, взмахивая руками, с трудом удерживаясь на ногах. – Лапик!
Она схватила песика на руки, ощутив свалявшуюся, мокрую, в ледяных сосульках, шерсть. Лапик облизывал ее лицо горячим шершавым языком. Его худое тело дрожало от восторга. Обрывок веревки болтался на шее. Юлия чувствовала его острые когти на своих плечах. Уклоняясь от ласк песика, она сильнее прижала Лапика к себе, чувствуя, как бешено колотится, готовое выскочить, его сердце. Держа Лапика на руках, Юлия ступила за порог. В природе брезжили ранние утренние сумерки. Было тихо, пусто и холодно. Неясно чернела асфальтовая дорожка от дома до калитки, расчищенная Мариком накануне, полузасыпанная сейчас мокрым снегом. На крыльце не лежал конверт с письмом, где объяснялось бы что-то… Она взглянула вверх, готовая увидеть, как нечто или некто, бесшумно взмахивая сияющими бело-голубыми крыльями, удаляется, растворяясь в сумеречном утреннем небе. Никого… ничего… Тихо, пусто и холодно вокруг. Идет снег. Ровно, мерно падают рыхлые, как галушки, комья и тут же тают…
Прижимая к себе Лапика, Юлия заперла дверь. «Лапик, разбойник, – бормотала она, – где же ты был?» Лапик в ответ целовал ее мокрые щеки, тыкался холодным носом в шею, вилял хвостом и скулил от любви и радости. На кухне она опустила песика на пол, достала его старую мисочку, налила молока. Лапик стал шумно и жадно лакать молоко, поднимая морду время от времени, чтобы заглянуть ей в лицо и убедиться, что она никуда не делась. Даже бросался к ней время от времени, утыкаясь испачканным в молоке носом в ее ночную рубашку. А она смотрела на песика и видела крохотного розово-бежевого щенка, которого Женька подарил ей на день рождения три года назад. Принес и положил на кровать. Она закричала, схватив щенка: «Какой хорошенький!»
Щеночек скучал без мамы, плакал, просился на руки. И она носила его на руках всю ночь, вспоминая, как носила на руках маленького Дениса.
– Женька, – сказала она, улыбаясь и вытирая слезы, – Женька, где же ты его отыскал?
Это был день, полный неожиданностей. Около полудня в дверь позвонили. Юлия, не спрашивая кто, открыла. На пороге столи двое – брат Ирки Жорик-Зажорик и толстый Олег Монахов.
– Юлечка, а мы решили по-домашнему, без звонка. Как ты? Помнишь моего друга Олега Монахова? Народного целителя? Он лечил тебя! – выпалил Жорик.
– Народный целитель? – переспросила Юлия, вглядываясь в толстое безмятежное лицо его спутника. Она его не помнила.
– Ну да! Мы приходили, и он лечил тебя алтайскими народными методами. Неужели не помнишь? – Жорик смотрел на нее укоризненно.
– Добрый день, Юлия, – прогудел солидно Монах. – Вы прекрасно выглядите.
Юлия смутилась.
– Спасибо, Олег. Заходите, пожалуйста. Кофе будете?
Она терялась в догадках – что же им нужно. Ее отношения с Жориком не предполагали визитов «просто так».
Жорик увязался помочь в кухню, солидный Монах принялся рассматривать картины на стенах. Жорик, оглянувшись, буркнул:
– Про картинки забудь, искусствовед! Хватит.
Через пятнадцать минут они пили в кухне кофе, и мальчики наворачивали бутерброды, на скорую руку состряпанные Юлией.
– Да, дела… – протянул Зажорик с набитым ртом. – Ирка-то, кто бы ожидал? Вот так взять и – с концами!
– Страшная трагедия, – сказала Юлия печально. – Я не понимаю, почему, что ее заставило? И Марик не знает… ну, ссорились они, мало ли – с кем не бывает, все ссорятся… Не понимаю!
– Никто не понимает. Какого рожна ей не хватало? Марик нормальный мужик, деньги были. Помутнение нашло, не иначе! Она магией интересовалась, гадала, может, высмотрела что в будущем. Говорят, туда нельзя заглядывать, правда, Олежка? Олег в таких вещах понимает, у него полно шаманов знакомых. Да, Олежка?
Монах солидно кивнул.
– И твой мужик… Евгений Антонович… жаль, – он вздохнул. – Я видел его всего несколько раз, но он мне всегда нравился. Серьезный, умный, деловой. Вот так живешь и не знаешь… Но, как бы там ни было, Юлечка, жизнь все равно продолжается, все еще впереди. Какие наши годы! Ты как, бизнес еще не продала?
– Еще нет. Там Марик заправляет. А вы…
– Мы тут к тебе с деловым предложением, Юлечка. Олежка последние годы жил в Сибири, весь Алтай пешком исходил, все травы знает, целебные грибы… – Зажорик кашлянул, вспомнив аманиту, – ягоды разные… женьшень, всякие корни. И мы тут подумали: а что, если открыть цех народной медицины, всяких там витаминов и пищевых добавок? Мы все рассчитали, бизнес-план подготовили, так сказать. Вышли на Марата, но все застопорилось… сама понимаешь, не до того стало. А у нас в кармане связи с алтайскими кооперативами, финансовые расчеты – все схвачено. Вышло не очень много, все в разумных пределах. Мы могли бы обратиться к… есть тут заинтересованные лица, которые с руками оторвут, те же Речицкий или Ситников, но мы решили сначала с тобой, я лично знал Евгения Антоновича и очень уважал… Как ты?
– В каком смысле? – не поняла Юлия.
– Я могу возглавить производство, – солидно сказал Монах. – С моими связями, ви́дением, опытом… Знаете, Юлия, это капитал. И главное, эта ниша почти свободна. Пока. Но надо поспешить. То, что я могу предложить, поверьте, намного эффективнее раскрученного «Гербалайфа»…
– …который против Олежки – тьфу! Лажа! – подхватил Зажорик. – Вот и тебя он лечил, мы несколько раз приходили, Лиза Игнатьевна скажет. Олежка после этих сеансов в себя по три дня прийти не мог, пластом лежал, это же такое потрясающее духовное и физическое напряжение! И ведь ты выздоровела!
Монах кашлянул солидно.
– Чем же я могу помочь? – все еще не понимала Юлия.
– Это разговор! – обрадовался Зажорик. – Нам нужны деньги и раскрученная торговая марка, понимаешь, Юлечка? Олежка, давай бумаги!
И так далее, и тому подобное…
Глава 33Момент истины
– …С богом! – прошептал Монах, срывая печать с двери убитого охранника-программиста Ромы Захарченко. – Кстати, я знаю, кто убийца, – Монах вытащил из кармана куртки запечатанный конверт и протянул Зажорику.
– Что это? – спросил Зажорик.
– Не «что», а «кто». Это убийца, Жорик. Я знаю, кого мы увидим в этом кино. Если найдем, конечно.
– Ты знаешь, кто убийца? – Зажорик невольно повысил голос.
– Тише! – прошипел Монах. – Да, я знаю, кто убийца. Давай действуй!
Зажорик припал к замочной скважине с отмычками…
… Они осторожно прикрыли за собой дверь и оказались в затхлом воздухе пустого запертого жилья. Монах повел фонариком – луч высветил вешалку с висящей на ней синей курткой, тумбочку, белые кроссовки под вешалкой…
– Где бы ты спрятал запись? – спросил Монах.
– Я? Среди других записей.
– Ага, тело среди тел, а лист среди листьев. Это было бы слишком просто, Жорик. Не забывай, что мы имеем дело с программистом. Нужно сосредоточиться. Посиди пока на диване, а я похожу, подумаю.
– Надо было гриба принять, – хотел сострить Зажорик, но Монах прошипел: «Тихо!», и он послушно уселся на заскрипевший диван. Ему было не по себе и казалось, что в любую секунду вдруг взвоет сирена патрульной машины за окном и по лестнице затопают тяжелые шаги вооруженных бойцов…
В квартире программиста стояла неприятная глухая тишина, она действовала Зажорику на нервы; он следил за передвижениями Монаха и в волнении хрустел пальцами. Монах бесшумно, как привидение, скользил по квартире, светя себе фонариком…
Скромная обстановка – письменный стол, несколько полок с книгами и разным хламом, плоский телевизионный экран на стене; луч фонарика выхватывал яркие постеры на стене – какие-то ребята-музыканты в дьявольских масках, прыгающие по сцене…
Зажорик потерял счет времени и даже задремал. Монах растолкал его и прошептал:
– Подъем! Уходим!
– Нашел? – спросил Зажорик.
– Нашел!
– Где?
– Вот! – Монах показал Зажорику крошечную красную флешку. – Он спрятал ее в кактус!
– Куда?
– В кактус! На окне стоит, в кухне. Если его вытащить, то там на дне тайничок… Представляешь, кактус до сих пор живой! Колючий, зараза. Я его полил. Пошли!
– Ты уверен?
– Не совсем, но ничего другого здесь больше нет! Не чувствую… Или флешка, или не здесь. Поднимайся, Жорик, сваливаем.
Они вернули на место полоску белой бумаги с синими печатями и тихонько спустились с лестницы.
Отъехав пару кварталов, Зажорик заглушил мотор и достал из кармана конверт. Зажорик вытащил из конверта листок бумаги, поднес к глазам. Прочитал имя и, ошеломленный, повернулся к Монаху.
– Ты чего, Монах! Совсем охренел?
Монах смотрел на него с загадочной улыбкой, молча. Потом сказал:
– Поехали, Жорик, смотреть кино! Нас ждет момент истины, мой друг!
– Смотри, вот она! – Монах тычет пальцем в экран.
– Откуда ты знаешь? – возражает Зажорик. – Тут полно народа!
– Народ статичен, общается, фланирует неторопливо с бокалами, а она целеустремленно идет к лифту. Обрати внимание на время! – он снова тычет рукой в экран. – Вон часы на стене и календарь. Четырнадцатое марта, девять тридцать четыре, за полтора часа до…
– Но здесь одна спина!
– Сейчас она подойдет к лифту и повернется боком… там лифты в коридоре, перпендикулярном к лобби. Смотри, повернулась, нажимает кнопку вызова. Видишь?
– Ирка!
– Ты прав, Жорик. Это… она. Заглянула в «Торг» на минутку, поболтать, предварительно позвонив и убедившись, что Евгений у себя. Мы можем только догадываться о том, что их связывало. Ты говорил, что она увлекалась травами… Травы – это серьезно, сам знаешь. Они могли пить чай, и она налила зелья ему в чашку. Мы это обсуждали, помнишь? Я бы на ее месте унес обе чашки, а чай налил в новую, причем до половины. Ну, там разные технические детали вроде его отпечатков на чашке… ежу понятно. Все знают. А Роме спустя год стукнуло в голову или случайно получилось – отбирал барахло на выброс и наткнулся на запись… мы это уже обсуждали. Или встретил ее в городе, узнал, сопоставил, забежал навестить коллег и заодно прихватил незаметно флешку из архива. Пока установил личность, адрес, пока думал, стоит ли ввязываться…