— Хватит ворчать, Багавир, — сказал плешивый эллин, сидевший на телеге возле старого перса, — в Сидон придём, отметим это дело. На рынке затаримся снедью, да закатим такой обед…
— Кто ж его закатыт? — скептически хмыкнул перс, — Ксантыпп, что ли? У него руки из задница растут.
— Ты мои руки не трожь, — обиделся флейтист.
— Зачем Ксантипп? Ты сам нас удиви, — предложил плешивый.
— Э нэт, — возразил Багавир, — пусть он удивит. Его за язык ныкто нэ тянул.
Эти слова относились к Антенору. В первый же вечер, когда попутчики собрались поужинать, его гостеприимно пригласили к общему котлу. На следующем привале он, дабы отблагодарить этих людей, и, не имея иной возможности, вызвался и костром командовать и кашу сварить. А во время ужина развлекал всю компанию рассказами об удивительных блюдах, что бытуют на востоке.
— В Бактрии и Арахосии довелось мне попробовать пилав. Это такое… Словами не описать. Да ты, уважаемый Багавир, верно знаешь?
Старик покачал головой.
— У нас, в Лидии, такого нэт.
— Разве ты лидиец, почтеннейший? — удивился Антенор.
— Нэт. Прэдок пришёл в Лидию. С Курушем. Остался.
— Это они так царя Кира зовут, — шепнул Антенору Репейник.
— Я знаю.
— Ты дальше говори, — потребовал Багавир.
— Ну, так вот, — послушался Антенор, — варят этот пилав из мелкого белого зерна, что везут из Индии и продают за большие деньги[20]. Зерно это там зовут брише, а в Бактрии беренж. К нему добавляют баранину, шафран, айву, изюм. Пальчики оближешь. Человек считается богачом, если ест один только пилав.
Багавир цокнул языком.
— Э, парень, красыво говоришь. И сам такое приготовить можешь?
— Не могу. Где же я тут беренж возьму? А без него пилав не выйдет. Но я могу и другое приготовить. Увидишь, не хуже.
— Ты сказал. Смотри, нэ буд, как Худой. Он толко свистэт свой дудка может. А ты за слова отвечай.
Худым, как уже выяснил Антенор, они звали Ксантиппа. В основном за глаза, ибо тот обижался. Худобой он вовсе не отличался. Репейник, верно прочитав выражение лица нового попутчика, с улыбкой пояснил:
— Он не потому Худой, что худой, а потому, что не толстый. Был у нас в компании ещё один Ксантипп. Вот тот, что бочонок. Руками не охватить. Кашеваром у нас был, хотя и плотник неплохой. Конечно, не такой хороший, как я…
— Скорее, не такой пустозвон, — фыркнул плешивый.
— А сейчас он где? — спросил Антенор.
— Отпал от компании, — ответил Репейник, — женился.
— А вы, что, все неженатые?
— Не все, — сказал плешивый.
— Что до меня, — хохотнул Репейник, — то я в эти сети ни в жисть не попадусь!
И он снова затянул песню про нравы жён.
Знакомство с этими людьми стало для Антенора даром богов. Выйдя из Библа, он двигался быстро и к полудню нагнал два неспешно ехавших воза с шестью путниками. Поприветствовал. Те благодушно ответили. Слово за слово, завязался разговор. Люди оказались довольно открытыми, таиться от незнакомца не стали.
То были артельщики, ремесленники, ехавшие в Сидон на заработки. Старшим представился плешивый Аполлодор, сын Каллистрата, плотник-корабельщик из Китиона, что на Кипре. Он был моложе Багавира, но всеми признавался вожаком.
Следующий по старшинству после этих двоих — земляк Аполлодора, молчаливый Протей, сын Нитумбаала. По имени отца понятно, что финикиец. А что сам носил эллинское имя, так Антенор тому нимало не удивился — уж не первый десяток лет в «Стране пурпура» завелась такая мода, на всё эллинское.
Дион по прозвищу Репейник, родосец, был на вид ровесником Антенора. Прозвище своё, как в отместку поведал македонянину Ксантипп, Дион получил вовсе не за колючий язык и липучий нрав, как вначале подумал македонянин, а за страсть к лекарскому делу. Впрочем, все его познания в сём искусстве ограничивались одним единственным снадобьем. Всех он норовил лечить отварами из колючек и прикладыванием на больные места лопухов.
— Вот как от твоей стряпни запор случится, — не задержался тогда с ответом Дион, — тут-то я всех и спасу.
— Давай-давай, спаситель ты наш. Спасёшь, как Аполлодору волосы спасал? — хмыкнул Ксантипп.
— Обижаешь. Лопух от выпадения волос — вернейшее средство. Просто надо было ещё раз попробовать.
— Я тебе сейчас глаза на задницу натяну, — пообещал Аполлодор.
— Тьфу-ты… — сплюнул Багавир, — как бабы языками чешут…
С артелью шли ещё два человека, к компании не относившихся. Антенор познакомился и с ними.
На осле ехал местный житель, крестьянин-паломник, державший путь в известный на всю Финикию храм Эшмуна, на эллинский манер Асклепия. Намеревался принести жертву для излечения больной жены. В разговор он никак не встревал. Трусил себе позади.
Коня в поводу вёл эллин, назвавшийся Аристоменом. Из всех попутчиков летами он уступал, пожалуй, одному лишь Багавиру. Иногда садился верхом, но ехал шагом, явно не собираясь отрываться от компании.
При знакомстве любопытный Репейник сразу пристал к Антенору с расспросами — кто таков и куда путь держишь.
— Видок у тебя, брат, прямо скажем, не цветущий. Тяжёлые деньки настали?
— Они самые, — вздохнул Антенор.
— Что же случилось? Ограбили, или в кости проигрался?
— Не то и не другое. Просто как-то всё… наперекосяк идёт. Давненько уж.
— А есть ли семья?
— Нет никого. Никто дома не ждёт, да и дома-то нет. Странствую вот, от одного угла до другого. Случайными заработками перебиваюсь.
Антенор отметил, что Аристомен искоса поглядывает на него, и как-то очень внимательно.
— Работы нет? — цокнул языком Репейник, — а каким ремеслом владеешь?
Антенор не успел ответить, как Аристомен влез в разговор.
— С Александром до края Ойкумены прогулялся, уважаемый?
— Было дело, — не стал запираться Антенор, коего попутчики сразу определили, как македонянина.
— А что сейчас идёшь один, как перст?
— Вот то-то и оно, что перст. Был я перстом в кулаке, остался сам по себе.
— Что так? — поинтересовался Аристомен, — рука-то никуда не делась и остальные пальцы все на месте.
— Только они теперь растопырены.
— Подался бы в наёмники, всё лучше, чем нищенствовать.
— Может, и подамся, — вздохнул Антенор.
Аристомен ещё некоторое время сверлил его взглядом, но дальше пытать не стал. Некоторое время прошагали в молчании.
— А чем же ты прежде занимался? — спросил Дион, — не с пелёнок же в царёво войско попал.
— Коз пас, — ответил Антенор.
— Коз? — усмехнулся Аристомен, — коз до Филиппа вся фаланга пасла. И даже из нынешних гетайров кое-кто.
— Неужто и правда, никакого ремесла не знаешь? — недоверчиво спросил Репейник.
— Конюхом ещё был.
— При ком-то из царских «друзей» состоял? — спросил Аристомен.
Антенор, которого стала настораживать дотошность всадника, ответил уклончиво:
— Нет. Не из числа «друзей».
— Понятно, — кивнул Аристомен. Дальше расспрашивать не стал.
Что ему стало «понятно» Антенор не выпытывал.
— Да, брат… Тяжко без ремесла-то, — сказал Репейник.
— Да и с ремеслом, как я погляжу, не со всяким будешь на отчизне пузо греть, — заметил Антенор, — иной раз и по чужбине поскитаешься.
— Это ты на нас намекаешь? — улыбнулся Репейник, — мы другое дело. Я-то, конечно, перекати-поле, но вот Аполлодор с Протеем и у себя дома, на Кипре, достаток имели неплохой.
— Что же вас сюда привело?
— Известно, что. Серебро поманило.
— В Сидон? — удивился Антенор, — хорошо заработать здесь надеетесь?
— Ага.
— Прости, уважаемый, я, верно, ранее ослышался. Вы же плотники?
Дион кивнул.
— Плотники. Протей в машинах понимает, а Багавир с Сахрой — литейщики.
— Ты прямо к нему на работу нанимаешься! — хохотнул Аристомен.
Дион пропустил его слова мимо ушей.
— Погоди-ка, — нахмурился Антенор, — так ведь корабельщикам в Сидон ехать на заработки — всё одно, что везти сову в Афины?
— Это с какой стороны посмотреть, — прищурился Дион, — раньше-то мы, конечно, если и кочевали, то недалеко. Из Китиона в Саламин не считается. Однако ходят слухи, что…
— Болтаешь много, Репейник, — резко оборвал его Аполлодор.
— Да что я такого сказал? — удивился Дион, — это же не Сострата подсыл?
— Откуда знаешь?
— Да ладно? — пробормотал Репейник и недоверчиво поглядел на Антенора.
— Кто такой Сострат? — спросил Антенор.
— Один нехороший человек, — нехотя сказал Аполлодор.
— Соперник… — шепнул Дион.
— А я бы послушал сплетни, — снова подал голос Аристомен, — скрашивают дорогу.
Никто, однако, его любопытство удовлетворять не спешил, и всадник отстал от артельщиков. Зато прицепился к Антенору. Несколько раз заводил с ним разговоры на самые разные темы, друг с другом вроде бы не связанные. И исподволь старался по крупицам вытянуть что-нибудь о самом македонянине. Тот напрягся и, будто моллюск в раковине, спрятался, отвечал односложно. Такой интерес к собственной персоне ему совсем не нравился.
Впрочем, Аристомен палку не перегибал и не строил из себя дознавателя. Не получив прямых ответов, изображал равнодушие, менял тему беседы.
За разговорами пролетело время. До Сидона оставался один переход, одна станция ангарейона, которая за годы своего существования превратилась в постоялый двор.
Когда впереди появилась изгородь, Антенор обратил внимание на сборище птиц, низко круживших чуть в стороне от дороги. Это были падальщики. Он указал на них Репейнику.
— Стервятники, — сказал тот. — Может, скотина пала или волки кого загрызли.
— Тут волки не водятся, — возразил Протей, — скорее гиены или львы.
Антенор непроизвольно потянулся рукой к несуществующей рукояти меча. Протей заметил его движение, усмехнулся.
— Погляди-ка сюда.
Он откинул край циновки, укрывавшей добро артельщиков. Антенор увидел рога лука, укреплённого на… Как же эта штука называется? Македонянин нахмурился, напряг память.