Осколки хрустальной мечты — страница 3 из 4

Глава 1

Он снова запил…

Три стопки коньяка сделали свое дело. Матвей заехал в круглосуточный магазин, где из-под полы торговали спиртным, и купил бутылку водки, к ней банку солений. Мама покормила, и он не был голодным.

Дома Матвей уселся на пол у окна и стал выпивать. Когда бутылка и банка опустели, он улегся на живот и продолжить смотреть на город с высоты. Сон не шел, а мысли разбегались. И слава богу, потому что сосредотачиваться ни на работе, ни на личной жизни не было желания. Абрамов хотел бы помечтать – об отдыхе на берегу моря, например, – и на воображаемых волнах уплыть в царство сна, но в голову лезла какая-то ерунда. Он смотрел в окно напротив и недоумевал, зачем на него повесили фонарики, да еще и включили их. Заранее готовятся к Новому году? Или они с прошлого остались? Интересно, а сколько они потребляют энергии? Немного, наверное, не то что мультиварка. Он подарил ее маме на 8 Марта, и та весь месяц готовила в ней, пока счет за электричество не пришел…

Абрамов не заметил, как уснул. Пробудился с головной болью. Выпив аспирина и приняв контрастный душ, он поехал на работу.

Не успел Матвей в кабинет зайти, как туда же влетел Васек, чуть помятый, но довольный. После того как мужчины обменялись рукопожатиями, тот выпалил:

– Поздравь меня, я вчера в «Хрустале» с девчонкой познакомился.

– Поздравляю.

– Красотка, глаз не оторвать. Буфера – во! – и показал размер эдак четвертый.

– Проститутка?

– Почему сразу?.. – обиделся Башка. – Нормальная девушка, порядочная. И очень, кстати, умная. Мы час проболтали: она во всем шарит, даже в спорте.

– И что, все уже было?

– Нет, конечно. Я ж тебе говорю, ПОРЯДОЧНАЯ! Познакомились, обменялись телефонами, договорились встретиться на днях.

– Куда пойдете?

– На волейбол.

– Почему именно туда?

– Она в юности занималась, разряд имеет.

– Ее не Данаей, случайно, зовут?

– О, ты ее знаешь? – оживился Васек.

– Ага, – хохотнул Матвей. – Играли за одну команду.

– В смысле?

– В коромысле. На транса ты налетел.

Башка криво усмехнулся – решил, что Абрамов над ними прикалывается.

– Я серьезно, Вася. Даная – это Денис. И мы ходили в одну волейбольную секцию.

– Не, такого не может быть. У нее же титьки – во! – Васек снова сложил ладони так, будто два кочана капусты держал у груди.

– Силикон.

– А там что? – Он указал глазами на пах.

– Не могу с точностью сказать, но… Предполагаю, то же, что у тебя.

– Член?

– Операция по полной смене пола очень дорого стоит, так что да, скорее всего, он.

– Капец! – Голованов плюхнулся на стул и загрустил. – Слышал, что в Таиланде их полно, но чтоб у нас…

– У нас не полно, но имеются. Дениска был классным парнем, может, он и девушкой не хуже стал. Я бы на твоем месте так сразу не отвергал новую пассию.

– Иди в жопу!

– Туда придется идти тебе, если… – Видя, что Ваську нисколечко не смешно, Матвей перестал зубоскалить. – Извини. Тему закрываем. Давай о работе. Есть что мне сообщить?

– Походу, убийства связаны, – ответил Васек.

– Что тебя натолкнуло на эту мысль?

– Идентичны места преступлений и орудия убийства.

– Пафосный клуб и ретровечер в умирающем ДК – это разные места.

– Туалет! Он их объединяет… Но больше отвертки. Они одинаковы.

– Обе заточены, я заметил.

– А еще одного размера и диаметра. Цвет рукоятки опять же в обоих случаях розовый. Думаю, их купили сразу несколько, и хорошо, если только две. Иначе мы через пять-шесть дней еще один труп в туалете будем осматривать.

– Надо с криминалистом поговорить, что он скажет.

– Он со мной согласен.

– Так, постой… Ты не был на месте преступления, потому что… – Так и хотелось сказать «клеил телок с пенисами», но Матвей сдержался. – Отдыхал в свой законный выходной. То, что ты уже вник в дело, прекрасно. Но когда ты успел с экспертом его обсудить?

– Забежал в морг сразу, как явился сюда, и только потом к тебе. А все материалы мне скинул начальник на электронку. Кстати, за что он тебя не любит?

– Без понятия. Так что судмедэксперт тебе сказал?

– Обеих жертв умертвили одинаково. Не просто воткнули в шею отвертки с заостренными наконечниками, хотя это тоже было бы показательно. Но точка, куда вонзали острие, идентична. Вот тут есть жилка… – Васек указал на свою шею. – Она бьется, и по ней можно проверить пульс. Если ударить именно сюда, человек истечет кровью, и шансы на спасение у него практически нулевые. Я узнал об этом, когда смотрел один боевик, называется «Пульс»[1].

– Не слышал.

– Он не голливудский и даже не наш – корейский. Так вот, в нем наемных убийц учили быстро расправляться с «объектами» в том числе таким способом. Якобы жертва еще и не страдает, умирая. Но это, скорее всего, вымысел.

– То есть Злату и Николая убили по инструкции, показанной в корейском боевике?

– Ага. И я уже велел нашим компьютерщикам проштудировать аккаунты всех, кто проходил свидетелями по делу Ортман. Любителей корейского кино они вычислят.

– Как и тех, кто заказывал отвертки в интернет-магазине?

– Если человек, собирающийся убить, не дурак, он купит их в обычном и расплатится наличкой, чтоб не наследить… – Васек подпер пухлую румяную щеку кулачком. – Знаешь, что меня поражает? Мы живем в веке технологического прогресса, пусть даже в его начале. И каждый из нас оставляет свой виртуальный след. А все равно люди совершают преступления! Почему? Куда делся инстинкт самосохранения?

– То есть ты уверен, что мы найдем преступника?

– Естественно.

– У нас даже нет подозреваемых.

– Не было, ты хотел сказать. Но после вчерашнего убийства все изменится.

– В ДК нет ни одной камеры, свидетели разбежались. И я не говорю о том, что любой человек с улицы мог зайти в здание, потому что в одном из помещений мед и веники продают до десяти вечера.

– Поэтому мы нырнем в прошлое и будем вести расследование, как герои «Улиц разбитых фонарей» Ларин, Дукалис и Казанова.

Абрамов не расхохотался Голованову в лицо лишь потому, что дверь приоткрылась и в проеме показалось симпатичное женское лицо.

– Здравствуйте, вы следователь?

– Он, – ответил за него Васек.

– Я дочь Николая Гребешкова, Анна, – представилась девушка. – Вы меня не вызывали, но я решила сама приехать, потому что завтра домой.

– А где ваш дом?

– В области, сто двадцать километров от города. Не наездишься.

– Проходите! – проговорил Васек, поднявшись со стула. Уступив даме место, он вышел.

Абрамов принялся ее рассматривать.

На первый взгляд ничего особенного: средний рост и комплекция, русые волосы, невыдающиеся черты лица. Глянешь раз – не запомнишь.

Матвей вспомнил один случай. Как-то он летел из Уфы в свой город, и рейс задержали. Он был под каким-то кайфом, то ли наркотическим, то ли алкогольным, и ему хотелось бродить. Абрамов обошел весь аэропорт, заглянул в каждый закуток, а когда вернулся в зал ожидания, не увидел ни одного знакомого лица, кроме одного… Женщина, которую он вспомнил, не была сногсшибательной красавицей. И не имела каких-то ярко выраженных черт: огромного носа, оттопыренных ушей, накладывающихся друг на друга жировых складок. Лет сорока, вполне симпатичная блондинка со скучающим взглядом, в котором, Матвей не сомневался, могли плясать чертики. Она была просто, но недешево одета, чуть лохмата, от недосыпа отекла. Она не стремилась кому-то нравиться, в том числе себе. Кто-то делал селфи, а она читала журнал, лениво перелистывая страницы.

С тех пор прошло года полтора, но Матвей до сих пор помнил ту женщину. Он не мог с точностью сказать, что она ему понравилась, но Абрамов определенно узнал бы ее, если встретил. Анна же Гребешкова показалась ему… невнятной, что ли?

– Вы сказали, что завтра уедете, но как же похороны отца? – первым делом спросил Матвей.

– Я на них присутствовать не буду.

– Почему?

– Не хочу, и все.

– Вы на него обижены?

– Это мягко сказано. Отца я ненавидела, поэтому и пришла, чтобы об этом сообщить. Все равно кто-то да болтнет об этом, так лучше я сама.

Абрамов продолжал ее рассматривать и отметил, что у Анны пронзительные глаза – ярко-зеленые, но, возможно, при другом освещении они изменят цвет. У него самого они то серыми казались, то голубыми, а под хмелем отдавали в желтизну.

– Он подонок, понимаете? – продолжала девушка. – Есть такие люди, которые вроде бы ничего особенно плохого не делали, не убивали, не насиловали, не сажали на иглу детей, но они все равно… твари!

– Да, я знаю таких, – спокойно ответил Матвей. Он сам был из их числа.

– Мои родители не были женаты. Даже после того, как мама забеременела, они не расписались. Она хотела, но отец твердил одно: штамп только все испортит. Он уже был женат, и ничем хорошим это не кончилось…

– А вы знаете почему? – Матвей припомнил историю Вареньки, единственной законной жены Николая, и их разлучницы, Анны Ивановны Кулеж. А еще отметил, что дочку Гребешков назвал именем своей возрастной любовницы. Совпадение? Или она все же была ему дорога?

– У него было несколько версий, но я ни в одну не верю. Мой покойный отец был пройдохой, хотя, по словам мамы, не всегда. Якобы он питал к ней искренние чувства и был настоящей опорой для нее и дочери, моей старшей сестры (ей было пять, когда они познакомились). Больше он детей не хотел – не любил младенцев и от ответственности бежал. Но мама забеременела, родила меня. Николай не женился на ней, но и не бросил, и мама продолжала верить в его искреннюю любовь. Он устроился работать вахтовым методом, уезжал на три-пять месяцев. Возвращался всегда с подарками, но без денег. То есть нам, девочкам, по кукле, матери браслет золотой, а наличных с гулькин… – Она явно хотела сказать бранное слово, но в последний момент заменила: – Нос. И все равно мы его любили. Дуры-бабы. И ждали! Первой прозрела сестра, Светлана, и стала давить на маму. Говорила, что она должна выгнать мужа, который и не муж вовсе. Потому что три-пять месяцев после вахты она содержала его, и это на учительскую зарплату.

– Не послушалась матушка Свету?

– Естественно, нет. У нас в селе с мужиками беда, а отец на их фоне был не таким уж и плохим: не синячил и рук не распускал. В итоге Светлана уехала в город, в техникум поступила, да так и осталась. К тому времени отец уже перестал утруждать себя работой. В школе, где мама преподавала, сторожем числился. Но по-прежнему не пил и не бил. Тут и я подросла, поступила в техникум, тот же самый, что и сестра. Он не тут, в городе поменьше. Жила в общаге, училась, домой наведывалась редко. И вроде все было нормально. Получила диплом, на работу устроилась. Сестра замуж вышла, родила, я ей помогала. В общем, как-то пролетело время. А этим летом, в самом его начале, приехала я в родное село, а там мама одна. Оказалось, у Николая родители один за другим умерли, причем он их даже не хоронил, и ему наследство упало: квартира, какие-то сбережения. Он сразу сорвался – надо же было проследить, чтобы не объегорили родственнички, которые за стариками ухаживали и их в последний путь провожали. Николай сказал матери: квартиру сдам, деньги обналичу и вернусь. Но, как вы сами понимаете…

– Не вернулся?

– Бинго. Поселился в хате родительской и зажил на те рублики, что скопили его предки.

– Когда вы обо всем этом узнали?

– Недавно, дней десять назад. Я приехала в город, хотела устроиться тут – мегаполис все-таки, зарплаты выше тех, к которым я привыкла. Квартплата тоже, и это понятно, но у меня же тут отец, а у него просторная двушка.

– Так, так, так?

– Отказал мне папенька родимый. Наврал с три короба. Плел, что не вступил в права наследования, судится с родственниками… Но я-то знаю! Следила! А позавчера все высказала этому козлу… Даже соседи его, наверное, слышали. Так что, когда будете их опрашивать, знайте: та истеричка, что устроила скандал, я.

– Не жалеете?

– О чем?

– Ваш отец умер. А последние слова, что он от вас услышал, были гневными.

Она задумалась. Глаза немного поблекли, стали, как вода в аквариуме, которую долго не меняли.

– Пожалуй, нет, – ответила Анна. – Я в себе копила недовольство годами. А когда выплеснула, отец даже не расстроился. Есть такое выражение: как с гуся вода… Так вот, Николай тот самый гусь. Он, правда, другое выражение употреблял: обосрали – обтекай, не умеешь – впитывай. Мой папа умел и то, и другое. Как супергерой, пусть и со своеобразными сверхспособностями.

– Но на похороны все же надо сходить, – мягко проговорил Матвей. – Николай дал вам жизнь. А еще вы его наследница, и двушка станет-таки вашей…

– Не нужна она мне!

– Не глупите.

– Нет, я не откажусь от квартиры, естественно. Но продам ее и разделю деньги на троих: и маме чтоб досталось, и сестре, и мне. Это будет по-честному.

– А что насчет похорон? – не отставал Абрамов.

Эта девушка – истинная дочь своего отца. Тот родителей не проводил в последний путь, и эта не хочет. А еще его осуждала!

– Вы до меня докопались, потому что я тело должна забрать, да? И все организовать?

– Это тоже. Но сейчас все хлопоты можно поручить ритуальному бюро.

– Значит, я так и сделаю. И сегодня же уеду в село.

– У вас дети там плачут? Семеро по лавкам?

– В некотором роде. У мамы в школе неожиданно освободилось место преподавателя естественных наук. Я не педагог, но эколог, так что в теме и смогу заменить уволенного за систематическое пьянство учителя. Завтра нужно выйти на работу. Но главное, я хочу маме лично сообщить о том, что отец умер. Предполагаю, что начнет убиваться, и ей моя поддержка потребуется.

– А она разве не захочет приехать?

– Конечно, да. Но не сделает этого.

– Почему?

– У мамы агорафобия.

– Это еще что за фигня?

– Не фигня, а психическое расстройство. Страх открытого пространства, людных мест.

– Когда он появился?

– Не могу точно сказать. Когда я была девочкой, помню, что мама не любила никуда ездить, ни с нами, ни с учениками. Она комфортно себя чувствовала в селе, легко передвигалась по нему, при огромной необходимости в районный центр выбиралась. Но если, к примеру, нужно было сопровождать школьный автобус, направляющийся в один из городов Золотого кольца или сюда, в столицу федерального округа, мама всегда отказывалась. Потом она стала только из дома до школы ходить, благо по дороге магазин и банк есть. А сейчас она не выходит за территорию владений – если можно так назвать наши десять соток, на которых стоит дом.

– Как же она преподает?

– Взяла «индивидуалов» – ребят с отклонениями в развитии. Они приходят к ней. Домашнее обучение наоборот. Плюс репетиторство.

– А физически она в порядке?

– Да, сильная женщина, которая не только огород обихаживает, но еще и держит скотину, сама мелким ремонтом занимается. В противном случае я бы не уехала от нее.

Абрамов разговаривал с Анной Гребешковой уже пятнадцать минут, и за это время он начал иначе относиться к ее внешности. Как эта девушка могла показаться ему невнятной? Она такая яркая! У нее невероятные русалочьи глаза, кожа гладкая, смугло-румяная и бархатная на вид, на нижней губе пикантная ямка, а на шее родинка… Чуть ниже уха, маленькая, похожая на точку, в которую нужно целиться, чтобы выбить десятку…

В нее бы выстрелить поцелуем.

– Почему вы на меня так странно смотрите? – напряглась Анна.

Матвей знал, что у него тяжелый взгляд, не отражающий истинных эмоций. Бывшая супруга много раз говорила об этом. Абрамов ей в любви признается, а ей кажется, что врет, а возможно, издевается. Потому что не лучатся глаза. А ведь это было еще до того, как он начал изменять.

…Они познакомились, когда Абрамов только начинал свой «ментовский» путь. Тогда он был кристально честным и видел себя борцом с преступностью. Девушки у него появлялись, но все надоедали через два-три месяца. Он даже думал, что никогда не женится. И тут Руслана! Сначала он зацепился за необычное имя. Приятель позвал на какую-то гулянку и сказал, что там будет свободная девушка. Матвей спросил: «Симпатичная?» Ему ответили, что да.

Руслана на самом деле оказалась не вах какой красоткой, хотя имя предполагало это. Абрамов почему-то представлял себе жгучую брюнетку, татарочку, наверное, проведя параллель с мужским именем Руслан, но будущая жена была светленькой, чуть полноватой. Он сразу дал ей прозвище Зефирка. После той тусы он отвез ее на такси домой, но не проводил до двери. Потом пару раз приглашал в кино и погулять только потому, что хотелось провести время в женском обществе, а другой компании не находил. И на День милиции Матвей позвал Руслану по той же причине. А она явилась вся такая дивная, в кудряшках, бусиках, каких-то розовых кружевах. Очаровательная Зефирка очень понравилась всем его коллегам, и Матвей на нее посмотрел под другим углом. Легкая, веселая, нежная, она могла очаровать любого, но встречалась с хмурым, довольно скучным и небогатым Абрамовым. Он не дарил ей ничего, даже цветов. Угощал кофе или пивом. Они не спали. Матвей как-то попытался залезть Руслане под юбку, но она не позволила. Не такая же… А ждущая трамвая!

После того корпоратива они начали встречаться по-настоящему, и Руслана открывалась Матвею с разных сторон, но только положительных. Ему казалось, у нее нет недостатков. Вообще! В том числе во внешности. Каждая складочка на рыхленьком тельце казалось милой.

Они поженились. Абрамов любил жену, но, как ей казалось, недостаточно. Мало уделял времени, редко отвешивал комплименты, подарки делал только по праздникам. Зефирка сдружилась с женой начальника Матвея. Та была третьей по счету, молодой, тогда как он уже пятый десяток разменял, и им было о чем поговорить. Товарищ подполковник супружницу баловал. Дома тоже появлялся нечасто, но как придет, искупает ее в обожании и презент какой-нибудь вручит. Руслане хотелось того же. Она не закатывала скандалов, но постоянно твердила: «А вот Антон Михайлович с Аленой…». Далее следовало продолжение, где подполковник то свидание на крыше устраивал, то в меховой салон жену привозил, чтобы она выбрала достойную себя шубку. Абрамов же не отличался романтизмом и мало зарабатывал. Но с последним можно было что-то сделать, поэтому он стал «брать». И Антон Михайлович этому способствовал.

Финансово Абрамовы хорошо зажили, но Зефирке все чего-то не хватало. Матвей говорил о любви, но лаконично и сухо… Неубедительно, в общем. Еще и глаза не горели. Руслана не верила ему.

Потом она забеременела, родила. Матвей был несказанно рад, особенно тому, что у него дочь. Почему-то ему не хотелось сына. Другие мужики только о наследнике мечтают, а он – о маленькой принцессе. И она появилась – белокурая, как мама, толстенькая. Маленькая зефирка.

Супруге он начал изменять, когда она донашивала дочь. Не из-за того, что секса стало меньше, как раз наоборот, на последних сроках жена стала очень охоча до него. Но появилось больше соблазнов. Матвей стал важным, у него завелись бабки и знакомства, и к нему сразу начали слетаться прекрасные бабочки-однодневки. Он спал с некоторыми и ни к кому не прилипал. Душой точно, а телом – да, было дело. Думал перепихнуться разок, но зацепила чертовка. Такой развратницы Абрамову встречать не приходилось. Она позволяла творить с собой все. Матвей подумывал сделать ее постоянной любовницей, пока не узнал, что девушка учится в одиннадцатом классе. Он испугался – несовершеннолетняя как-никак, и разочаровался. Когда нужно было начать активную половую жизнь, чтобы в семнадцать стать настоящей развратницей?

После расставания с ней Абрамов сбавил обороты. Если и изменял, то редко. Но и дома практически не бывал. Служба плюс дела, которые он улаживал, чтобы заработать лишнюю копеечку. Но было еще кое-что… Матвей никому не признавался, даже себе до некоторого времени, что он упивался властью. Она кружит голову больше всего. Секс и деньги – это рычаги, на которые ты нажимаешь, чтобы ощутить себя… Королем? Нет, в его случае не настолько масштабно… Князьком.

А Руслана тем временем сходила с ума. Муж, как ей казалось, не любит, не ценит, а деньгами только откупается. Да и не так много дает, процентов двадцать-тридцать от всех доходов, остальные тратит на себя и шлюх. Надо сказать, что Абрамов реально откладывал, но хотел скопить на загородный дом. А шлюхи много не стоили, они и так давали. Каждой нужен покровитель из МВД…

– Товарищ следователь, вы меня слышите? – донеслось до Абрамова.

Он вспомнил, что находится в собственном кабинете, ведет допрос и напротив него сидит дочка жертвы, Анна Гребешкова, которая терпеть не могла своего отца.

– Что вы делали вчерашним вечером? – спросил Матвей, встряхнувшись.

– Гуляла. Город у вас красивый. Я километров семь прошла, если не десять.

– А где вы остановились?

– В хостеле, вместе с «понаехавшими», кто на заработки приезжает, в основном из Средней Азии. Мужики в одной комнате, бабы в другой. Каждая на двенадцать человек. Я не думала, что буду в таких условиях жить, но у меня пятьсот рублей на сутки, и самый дешевый ночлег стоит триста.

– Адрес хостела?

Она недоуменно посмотрела на Абрамова, но назвала.

– А в город вы когда приехали?

– Дней восемь назад.

– Точнее?

– Двадцать второго сентября.

– То есть уже десятый день тут.

– Получается, так.

– И чем занимались все это время?

– Работу искала.

– А вечерами?

– Гуляла. Я ж вам говорила: город красивый, погода хорошая, почему бы не побродить? В хостел, где живут работяги, а не развеселые туристы, не торопишься.

– Ходили в какие-то заведения?

– В макдаке ела пару раз. А что?

– Вы понимаете, что становитесь одной из подозреваемых?

– Нет, – растерянно протянула Анна.

– Наследники всегда оказываются ими. А вы еще так нелестно об отце отзывались…

– Да, я его не любила, но убивать не стала бы! Ни его, ни кого-то другого. Я даже мышеловок в доме не держу. Мне жалко всех живых существ, в том числе грызунов.

– Мух тоже не прихлопываете? А комаров?

– Издеваетесь, да? – Глаза ее позеленели. Разозлилась. – Давайте протокол, подпишу и пойду. Мне еще из хостела выселяться, а потом на автостанцию.

– Вам все равно придется вернуться в город. Вы еще понадобитесь следствию.

– Понимаю. Но сегодня мне нужно попасть домой, чтобы сообщить маме о случившемся.

Он кивнул и стал дописывать протокол. Когда зачитал его, Анна подписала, и они распрощались.

После того как девушка ушла, Абрамов несколько минут сидел в раздумьях – копался в себе. Его что-то беспокоило, скребло изнутри, но понять, что именно, не получалось.

Приоткрылась дверь, и он увидел физиономию Васька.

– Ты зачем девушку довел? – спросил он.

– Я?

– Не я же. От тебя вышла и давай реветь. Попытался успокоить, а она только отмахивается. Убежала вниз по лестнице, но сейчас на подоконнике сидит, я посмотрел.

Матвей встал из-за стола и вышел в коридор. К нему обратился кто-то из коллег, но он бросил «потом» и направился к лестнице. Анну нашел между вторым и третьим этажами. Она на самом деле сидела на подоконнике, отвернувшись к окну. Абрамов опустился рядом с ней. Девушка повернула к нему свое заплаканное лицо и шмыгнула. Слезы уже не текли, а вот сопли – ручьем.

Он достал из кармана платок и протянул ей.

– Спасибо, – прогнусила Анна, уткнувшись носом в платок.

Далее последовал звук, который леди издавать не имеет права – это Анна шумно высморкалась.

– Если я был груб с вами, извините.

– Нет, дело не в этом.

– Напугал?

Она мотнула головой и снова прижала платок к носу.

– Мне папу жаааалко, – заныла Аня, и слезы вновь брызнули из глаз. – И если б я знала, что он умрет вскоре, не стала бы с ним ругаться. Дура я, дура набитая!

– Ладно вам, успокойтесь.

Ему хотелось обнять ее, прижать к груди, но Матвей сдержал себя. Не потому, что он представитель закона и это неуместно. Все они люди в первую очередь, и полицейским часто приходилось успокаивать кого-то, входя в тесный контакт. Теперь он понял, что скребло его изнутри, точнее, щекотало. Это пресловутые бабочки в животе замахали своими крылышками. Он влюбился в Анну Гребешкову…

А этого делать нельзя. Он следователь, она подозреваемая. А еще, вполне вероятно, отличная актриса, которая сейчас разыгрывает перед ним сцену! Женщинам нельзя верить.

Глава 2

И снова ступеньки…

Неужели Окси всю жизнь будет по ним подниматься? Ей так хотелось жить в доме с лифтом. В принципе, она могла переехать в такой. У нее имелась «гостинка» и счет в банке – продать, добавить, и квартира в девятиэтажке ей гарантирована. Но как бросить Костю?

Она вошла в квартиру и услышала голоса. Думала – телевизор, но оказалось, Костя не один, у него девушка. Она уже собиралась уходить.

– Доброе утро, – поприветствовала ее Оксана.

– Здравствуйте. – Барышня улыбнулась. На проститутку не похожа. Как и на соцработника. – И до свидания.

– Это кто? – спросила Окси у друга после того, как визитерша покинула квартиру.

– Милана. Она работает в какой-то международной благотворительной организации. Название забыл, но она визитку оставила.

И он указал протезом на кусок картона, лежащий на подоконнике. Но Окси вчера протез не пристегивала, а сам бы Костя не смог этого сделать.

– Тебе Милана помогла с этим? – спросила Окси, взяв визитку.

– Нет, сосед.

За стеной жил классный дед. Лет ему было очень много, за девяносто перевалило точно, но он оставался активным. Совершал ежедневный моцион, сам себя обслуживал. А с каждой пенсии – получал большую, как труженик тыла, устраивал себе и дворовой ребятне праздник. Его расстраивало, что дети сейчас мало гуляют, а если и выходят на улицу, то чинно играют под присмотром мамочек или бабуль на площадках. А больше сидят дома за телефонами и планшетами и, можно сказать, не дружат. Да, перезваниваются, лайкают фотографии, но когда сосед был молодым, они доказывали преданность друг другу, вставая грудью за своего корефана, и если получали тумаков, то вместе. И дед, который сам иногда впадал в детство, стал раз в месяц устраивать во дворе праздник, чтобы ребятня больше общалась друг с другом и радовала его. При помощи Кости или Оксаны он нанимал аниматоров, заказывал батуты или водяные пистолеты, закупал газировку и сладости для пира. Он был одинок, и пенсии ему не только хватало, но еще и оставалось. Копить старик не хотел. На что? Государство похоронит. А внучатым племянникам и квартиры хватит в наследство. Как поделят, ему все равно.

– Милана вчера вечером позвонила, – продолжил Костя. Его телефон был с голосовым управлением, так что он легко им пользовался. – Мы мило поговорили, и сегодня она приехала.

– Зачем?

– Хотела познакомиться. Посмотреть, как живу. В конечном итоге помочь.

– Чем?

– Я как будто в гестапо на допросе, – недовольно проворчал друг.

– Ответь.

– Они готовы обеспечить меня суперсовременными протезами. Бионическими.

– Бесплатно?

– Да.

– Ноооо?

– Что – «но»?

– Продолжение должно быть. После «да» запятая, затем этот союз. Вроде бы сочинительный, но я могу ошибаться.

– Ты чего до меня докопалась? – насупился Костя.

– Денег хотела эта Милана?

– Протезы корейские. Их нужно доставить, растаможить. Это, естественно, стоит денег. Я должен внести их, но потом они вернутся мне на карту.

– Я так и думала. Развод это. Ты бабки отдашь, а они тебе дулю. Хотя, в принципе, ее из пальцев складывают. Считай, рука…

– С чего ты решила? – Друг разволновался так, что начал подпрыгивать на диване. Понравилась ему Милана, это ясно, и не хотелось верить в то, что она мошенница. – Благотворительные фонды существуют и обеспечивают инвалидов бионическими протезами.

– Да, но они не так действуют. Не звонят с левых номеров, не засылают хорошеньких телочек к мужчинам – а к женщинам, очевидно, парней, – не оставляют визиток, а предъявляют документы и не требуют денег…

– Ты пойми, протез индивидуален, и если они заказывают его под меня, то он не подойдет другому. А я вдруг, раз и умер. Куда его девать?

– Я не закончила. Главное – фонды действуют через государственных представителей. Им же налоги платить и прочее.

Костя больше не возражал. Сидел понуро и смотрел в одну точку. Взгляд его был устремлен на кисть протеза.

– Снять? – спросила Оксана.

Костя кивнул. Он не любил свою искусственную руку – культей лучше орудовал. Но у него и вторая была, пристегивалась к предплечью. Когда он впервые примерил протезы, то изобразил героя «Звездных войн», робота-переводчика Эр-два Ди-два. А потом заплакал.

Оксана избавила друга от искусственной руки. Отстегнув ее, она увидела, как покраснела настоящая, точнее то, что от нее осталось.

– Давай пожрем? – предложила Окси. – Я купила рыбки красной и котлет из брокколи.

– Давай, – кивнул Костя. – Но мы будем принимать меры в отношении Миланы?

– Ее наверняка зовут совсем иначе, и на нее у нас ничего нет. Но твоим докторам позвонить надо, предупредить. Пусть остальным пациентам передадут, что база инвалидов попала в грязные руки мошенников.

– А она такая милая, – вздохнул Костя. – И не скажешь, что аферюга.

– Они все такие… Милые.

Друзья переместились на кухню. Окси сунула лоток с едой в микроволновку. Рыбу и котлеты приготовили сегодня, но пока она несла их, все остыло.

Ей не терпелось поделиться с другом новостью, но она решила, что сначала нужно поесть. Костя обычно делал это сам. У него имелась длиннющая вилка, которой когда-то доставали огурцы из трехлитровых банок. Он зажимал ее между культей и торсом и нанизывал пищу. Мог и просто с тарелки кусок подхватить зубами, но при людях он так не делал, говорил, что не хочет жрать, как пес. Обоим было удобно, когда Оксана кормила его, – ложку за себя, другую за тебя. Именно таким образом они расправились с двумя кусками лосося под шубкой из лука, моркови, сметаны и четырьмя овощными котлетками.

– Я сейчас тебе сообщу одну новость, ты только в обморок не падай, – выпалила Окси, когда убрала тарелки со стола и поставила их в раковину.

– Постараюсь.

– Николай Гребешков умер.

– Когда?

– Вчера.

– Обалдеть! Его тоже убили?

– Да.

– Как ты узнала?

– Помнишь, я тебе рассказывала про соседку, которая влюбилась в индуса и два года жила на Гоа?

– Толстая, рыжая? Да.

– Она сообщила мне об этом. Все произошло на вечере, кому за тридцать, где она присутствовала…

Костя встал и подошел к окну. Стоять ему было трудно, поскольку вес приходился на одну ногу, а он все же около семидесяти кило весил. И на руки не обопрешься. Поэтому Костя ходил, сидел или лежал, чаще последнее. Но сейчас он стоял и смотрел в окно. Не сразу Оксана поняла, что он отворачивается от нее, не хочет смотреть в лицо.

– Это ты их убила? – спросил он.

– Ты с ума сошел?

– Ответь.

– Конечно, нет.

– Скажи правду. Она нужна мне.

– Даже если она будет страшной?

– Безусловно. Я не пойму, не поддержу, но… И не предам тебя. Останусь с тобой до конца.

– Костя, я не виновата в смерти своих биологических родителей.

…Оксана, как любая сирота, мечтала о них узнать. Но больше – о том дне, когда в детский дом приедет женщина, мужчина или оба вместе и ее вызовут к директору, чтобы сообщить о том, что ее нашли. Мама или папа, а лучше вся семья. Они потеряли ее, малышку, потому что… Попали в автомобильную катастрофу, она при столкновении вылетела из машины, а родители провалялись в коме несколько лет, но когда вышли из нее, принялись ее искать. Сценариев в голове Оксаны рождалось множество, были и более фантастические. Но она допускала и то, что ее мать-малолетка просто залетела от случайного парня, родила и оставила дочь в роддоме. Как говорила любимая воспитательница Наденька Ивановна, такой вариант самый распространенный. Как ни странно, пьяницы от детей отказываются реже. Не ухаживают за ними, кормят через раз, оставляют одних, да, но забирают. Еще больных детей некоторые брать не хотят. У Оксаны имелись серьезные проблемы со здоровьем, но решаемые. Она после распорок могла ходить, а если бы ее прооперировали в хорошей больнице? Порхала бы, как бабочка…

Естественно, Оксана не дождалась того счастливого дня, когда объявятся ее родители, но найти их она продолжала мечтать. И деньги копила как раз на это – с десятого класса. Хотела нанять частного детектива, но первый, к которому она обратилась, просто обобрал ее, ничего не сделав. Второй вроде что-то нашел, но конкретных имен не назвал. Третий взял только за прием, как какой-нибудь мануальщик, шестьсот рублей, выслушал, но отказал в услугах. Сказал: «Не мой случай».

Окси стала думать, что сама судьба против нее. Может, и не нужно ей знать, кто ее родил и от кого? Но неожиданно появился человек, что раскрыл ей все карты…

– Твоя мать, Злата Ортман, погибла неделю назад, – снова услышала Окси голос друга. – А спустя семь дней был убит и отец?

– Выходит, что так.

– Как ты это можешь объяснить?

– Никак. Я их не знала. Злату видела раза три, а Николая – всего один. Это чужие для меня люди. И ни один из них не подтвердил свое родство со мной.

– Про твой разговор с Ортман я знаю все. Та не просто тебя выпроводила, когда ты рассекретилась, а чуть не побила.

– Орала, что я над ней издеваюсь и кем-то нанята, чтобы сделать больно.

– А Николай?

– Он был вежлив. Поговорил со мной, сидя на лавке у подъезда. Сказал, что меня обманули и не знал он никогда Златы Эрнестовны Ортман. Но дочь имеет, зовут ее Анной. Есть еще приемная, и обеих обожает.

– А кто тебе вообще сообщил имена родителей?

– Не важно.

– Я так не думаю.

– Обоснуй?

– Тебя могли обмануть.

– Но какой смысл?

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю, кто тебя просветил? И как доказал то, что информация верная?

– Я доверяю этому человеку. На сто процентов.

Костя обернулся и остро посмотрел на Оксану:

– А почему ты нас не знакомила?

– У меня может быть что-то сокровенное? Я и так вся перед тобой, чуть ли не наизнанку вывернута! – сорвалась на крик она.

– Если тебя это тяготит, ты можешь разорвать нашу связь, – его губы дрогнули. – Мы же не сиамские близнецы.

– Нет, нет, не хочу… – Оксана бросилась к нему и обняла своими – нет, их общими – руками. – Ты все, что у меня есть! Я хочу быть твоим близнецом, но и иметь что-то свое. Даже у сросшихся телами братьев и сестер есть друг от друга тайны.

– У меня нет и у тебя не было. Но если у тебя появилась потребность что-то скрывать, пожалуйста. Об одном прошу: не верь никому на слово. Мы можем быть слепыми и глухими, как я сегодня. Я хотел бионические протезы, мне предложили их, и я готов был дать этой Милане деньги.

– Это другое! Ты видел ее впервые…

– Не верь никому на слово, – четко повторил Костя и ушел в комнату.

Глава 3

Она мешала сахар в кофе, ложка билась о стенки чашки, и это вывело из себя Анну Ивановну.

– Да хватит уже колотить по фарфору, – гаркнула она. – Разобьешь!

– Куплю вам другую чашку, – ответила на это Варенька. Хоть они стали «роднулечками», она продолжала ей выкать.

– Побереги эту. Мне ее сам Караченцов подарил.

– Артист? «Урри-урри, ты меня слышишь»?

– Да, в 1982 году. У него был творческий вечер у нас в ДК, и он мне чайный сервиз преподнес. Ему вручили его на нашем фарфоровом заводе, а Николаю его не хотелось таскать по другим городам, куда он потом собирался.

Варенька осмотрела чашку. Необычной формы, золоченая, с ангелочками, в советское время наверняка считалась шиком. Сейчас же никого такой посудой не удивишь.

– Весь сервиз побился, – продолжила Кулеж. – Осталась, кроме этой посудины, еще молочница или, как я ее теперь называю, «мелочница». Храню в ней пятаки да десятки.

Отложив ложку, Варя сделала глоток кофе. Пересластила, но все равно сойдет.

– Анечка, я хочу с вами посоветоваться.

– Валяй.

– Стоит ли мне идти на похороны Николая?

– Ты сдурела, что ли? – аж подпрыгнула Кулеж.

– Мы все же были вместе когда-то… Не чужой.

– Я тоже с ним была, но не собираюсь этого предателя в последний путь провожать.

– Вы просто сожительствовали, а я была его супругой.

– Какая разница?

– Вы к своему бывшему мужу на похороны ходили, а развелись еще раньше, чем мы с Колей.

– Мне пришлось из-за сына и внуков, они общались. Как муж мой Аркадий не выдерживал никакой критики, но как отец и дед он себя отлично проявлял.

Варенька знала бывшего Анны Ивановны, и ей он очень нравился: обходительный, серьезный, немного суховатый, зато непьющий. Среди военных это редкость. А Аркадий Кулеж был равнодушен к алкоголю, но имел другую страсть – к оловянным солдатикам. Он собирал их, расставлял по позициям и, как думала Анна, играл в них, когда никого нет дома. «Лучше б пил», – бурчала она. Но Варя думала, что проблема была не в фигурках. Аркадий не желал плясать под дудку жены, и ее это раздражало. По молодости они были гармоничной парой, но Анна, став руководителем, начала превращаться во властную женщину. Сначала она командовала только на работе, а потом и дома начала. Муж не желал подчиняться и, чтобы не конфликтовать, ушел в свое хобби, но и оно супруге не нравилось.

Промежуточных мужиков Анны Ивановны Варя не знала, только Коленьку, крайнего – Кулеж категорически не желала сдаваться и называть его последним. У нее еще много лет впереди, и без романтических отношений она их себе не представляла.

Так вот о крайнем…

Его звали Семеном, и он занимался медом. Родом был откуда-то из Ставрополья.

Мужчинка так себе: не семи пядей во лбу, нагловатый, толстоватый и, увы, грязноватый. Кулеж его, естественно, отмыла, отчистила, приодела, а он все равно выглядел опрятно только по утрам, когда в свежем. Но лицом Сема вышел. Оно пусть и простовато, но приятно. А улыбка какая! Ее даже рондолевые коронки на клыках не портили. Симпатичный и обаятельный «пчеловод» дамам нравился – не только Анне Ивановне, но и другим. У него чаще, чем у остальных, тетки покупали продукцию.

Он, естественно, тоже был младше Кулеж, но не юн, за полтинник точно перевалило. У Семы дома ничего не осталось. После развода он все имущество жене и детям оставил, а сам, можно сказать, с голым задом отправился в путешествие по России на пятнадцатилетнем микроавтобусе «Ситроен». В нем – мед да барахлишко. Первое время торговал на трассе, но его быстро оттуда выкурили – на всех федеральных дорогах своя мафия. Стал заезжать в поселки и городки средней полосы, но и там торговля не заладилась. Продавал мед, но выручал мало, хватало только на бензин и еду. До столицы округа добрался, но, как увидел масштабы города и торговли в нем, понял: не потянет. Директор ДК машиностроителей помогла – разрешила на ярмарке постоять день бесплатно. На второй тоже. За баночку липового меда, что отдала сыну для внуков – полезно при простуде. Так у них и закрутилось…

Как говорила сама Анна Ивановна, это был мужчина ее мечты. Тот самый, которого ждут всю жизнь.

– Что в нем такого необыкновенного? – недоумевала Варвара. Мужик и мужик. Не самый плохой, но точно не лучший.

– Он медовый пряник.

– Не понимаю.

– Сладкий, ароматный. Я, как ты знаешь, не люблю все это… Не принимает организм. Банку маринованных помидор уплету. Целую рыбину соленую. Упаковку мини-сосисок с кетчупом. Вот это вкусно. Но пряники медовые… Они для меня… Как мечта, что ли? Я смотрю на них, вдыхаю аромат, а там и сдоба, и мед, и корица, и яблочко из прослойки – слюна течет. Вот так и Сема: он мой пряник. Но я еще и могу его употреблять, как соленый огурец… Кстати, огурец у него большой такой, семенной.

– Анечка, я не хочу слышать ваших пошлостей, – протестовала Варя. Она была из тех, кто краснел при слове «секс», а «минет» ее бы точно отправил в обморочную отключку.

– Так если я тебе про пестики и тычинки не расскажу, как объясню, в чем Семина прелесть?

– Я уже поняла. Он прекрасный любовник.

– Очумительный.

– То есть все дело в сексе?

– Роднулечка, не забывай, сколько мне лет. Плотское важно до сих пор, не отрицаю. Но половые акты мы совершаем не так часто, как могли бы, если б мне было как ему, а ему… Тридцать. Уж я бы спуску не дала!

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – бормотала Варенька. Когда-то Анна Ивановна славилась любвеобильностью и брала на работу молодых и крепких. Сантехники в ДК были как на подбор, хоть в немецком порно снимай.

С Семой Кулеж прожила чуть меньше года, но и он ей изменил. Правда, в отличие от Коли он уходить не хотел, как и рассекречивать свою измену.

Но Анна Ивановна о ней узнала и оскорбилась. Она же, можно сказать, на помойке Сему нашла, отмыла, отчистила (она начала говорить о нем словами кота Матроскина из «Простоквашина»), а он… не фигвамы рисует, а творит нечто более ужасное. Не мультяшное…

И прогнала она Семена. Ну, ладно, изменил. Бывает. Но спалился! Значит, не дорожил отношениями. Иначе так провернул бы, что не подкопаешься. Знавала она мужиков, которые десятилетиями женам рога наставляли. Но у тех разве что могли возникнуть подозрения, и только. Взять того же Георгия Абрамова, отца следователя Матвея. Анна Ивановна и сама с ним грешила, но пару-тройку раз всего. У Георгия был принцип – не вступать в долгие «левые» отношения. Он позволял себе интрижки, но всегда был очень осторожен. Супруга, естественно, догадывалась о том, что Георгий ей неверен, но как мудрая женщина закрывала на это глаза. Не пойман – не вор! И Абрамов-старший не попадался.

А Семен умудрился «запалиться» и, когда его поймали на лжи, не стал ничего отрицать, подтвердил догадку Анны. Наверное, думал: если его прогонят, то вскоре простят или, как вариант, примут в другом доме, том, где он наслаждался телом другой. Но не повезло Семе. Его отвергли обе женщины, и он вынужден был уехать из города, потому что ночевать в машине больше не хотелось, а продавать мед в ДК машиностроителей ему уже никто бы не позволил.

Расставшись с Семеном, Анна Ивановна впала в странное состояние. Она не убивалась по пчеловоду, как по Коленьке, но ушла в себя, стала менее активной. В ней как будто подсел аккумулятор…

Или это возраст давал о себе знать?

– Если ты пойдешь на похороны Кольки, я с тобой больше не буду дружить, – выдала Анна Ивановна.

– Вы мне ставите условие?

– Да!

– И если я его нарушу?..

– Я уже сказала, – безапелляционно заявила она.

– Перестанете дружить со мной? – Та кивнула. Это все равно что сказать: «Забирай свои игрушки и вали из моей песочницы!» – Мы же не в детском саду, – воскликнула Варвара.

– Вот именно. Этот мужик предал и тебя, и меня, а ты хочешь отдать ему последние почести?

– Да. Это по-христиански.

– Давно ли ты стала такой верующей?

– А вы такой злой? – чуть ощетинилась Варвара.

– Я никогда не славилась добротой, как и двуличностью. Не хочу казаться лучше, чем есть. А ты – да!

– Анечка, я очень вас люблю, но не позволю… даже вам… собою помыкать. Сделаю так, как считаю нужным. Если вам не нравится что-то, увольняйте.

– Речи об этом не было. Я сказала, что…

– Да-да, помню, – оборвала ее Варенька. – Но я тоже имею свое мнение. Так что… – И, зажмурив глаза, выпалила: – Не дружите! Потому что я пойду на похороны Коли. Именно сейчас твердо решила.

Кулеж несколько секунд смотрела на «роднулечку» тяжелым взглядом. Она постоянно красила глаза, потому что они были маленькими, да еще с возрастом веки упали, но подводки и тени не помогали. «Сделала бы блефаропластику», – всегда думала Варя. Взгляд стал бы распахнутым, и лет восьми как не бывало. Но Анна Ивановна боялась операций. Смертельно! Поэтому старела естественно. Ботекс, да, колола как-то. Но он помогает пятидесятилетним, а той уже хорошо за семьдесят.

– А ты изменилась, – заметила Кулеж. – Но мне это нравится.

– Вы тоже… И мне это не нравится! – Выдав это, Варя удалилась. Не просто ушла из кабинета Кулеж, вообще покинула ДК.

Глава 4

Закрапал дождь. И без того не радужное настроение стало мрачным.

Марина задернула шторы, чтобы не видеть серость, и пошла заваривать себе чай – в кухонке на окне жалюзи опущены. Сегодня она работала с десяти до четырех. Отсидела в магазинчике, что-то кому-то втюхала, немного пообщалась с Варенькой и Анной Ивановной на отвлеченные темы и тут же уехала домой. Думала: сейчас доберусь до кровати, упаду в нее и усну. Но не тут-то было. Марина приняла любимую позу, а кроме этого, немного валерианки, но дрема не желала окутывать ее. Пролежав полчаса, женщина встала, подошла к окну, за ним – дождь, хоть плачь, хоть вешайся.

Средняя полоса России, такая привычная и вполне для жизни комфортная, была Марине не в радость. Ее тянуло в тропики. В любой жаркой стране можно торговать косметикой. Так зачем она себя мучает? Наказывает? Но за что? В том, что погиб Джуми, нет ни толики ее вины.

В дверь постучали. Марина не хотела открывать. Кто к ней явился? Сосед за солью или распространитель какой-нибудь фигни? Она ни того, ни другого видеть не желала.

Но визитер был настойчив. Пришлось идти и отворять дверь.

На пороге стоял мужчина. Точно не сосед. В их подъезде чернокожие не проживали.

– Здравствуйте, – сказал он. Прозвучало это как «Татуйте».

– Привет.

– Я – Мака. Макумба. Из Гамбии.

– Я Марина. Из России.

– Очень приятно, – вроде бы сказал он. По крайней мере, она так поняла.

– И что вы хотели?

– Жить с вами! – это он произнес четко.

– А я с вами не хочу. Извините. – Она хотела закрыть дверь, но Мака ее придержал. – Ты что себе позволяешь? – озлилась Марина. – Сейчас свистну, гопники набегут, тебе начистят фейс на раз-два.

– Не понимаю.

– Я тоже. Ты чего ко мне приперся?

– Приперся, – задумчиво повторил он. – Это что? Пришел? Или я ошибся?

– Да.

– Ошибся?

– Нет. Приперся – это пришел.

– Очень сложный язык, – вздохнул мужчина.

– Тогда зачем учил? Ты не похож на студента.

Макумбе было за сорок, если не пятьдесят. Лицо гладкое, но у чернокожих кожа толстая, и поди пойми, сколько им. Волосы с сединой. Фигура хорошая. Рост высокий. Он немного напоминал Моргана Фримена в середине своей карьеры.

– Я учил язык для тебя, – выдал Мака.

– Если бы я была звездой и мы жили в нулевых, то я бы подумала, что где-то прячется Валдис Пельш, – пробормотала она. Никто уже не помнил программу «Розыгрыш», в том числе и она, но сейчас вдруг всплыло…

– Мы с тобой, Марина, переписывались в интернете, – продолжил гость. – У нас возникло чувство. Я сказал, что женюсь на тебе. Ты не поверила. Но я приехал… Как это по-русски? Свататься!

Это был какой-то сюр. Может, она уснула и не понимает, что сейчас находится в мире грез, в котором бывает и не такой… Подумаешь, чернокожий мужик явился! Как-то она во сне с Филиппом Киркоровым целовалась и не видела в этом ничего особенного.

– Меня нет в интернете, – сказала она.

– Есть, – не согласился с ней Мака.

Держать гостя на пороге больше десяти минут некрасиво. Его либо нужно прогонять, либо пускать в дом. И Марина пригласила его. Провела в кухню, где заварила чаю. У нее были слойки с корицей, она достала их и выложила из пластикового контейнера в красивую тарелку. Вспомнила, что имеется варенье – дивное, абрикосовое, с косточками и листиками мяты, они придают свежесть.

– Я тебя такой и представлял, – сообщил Макумба.

– Какой?

– Вкусной.

– Вот это вкусно! – Она взяла слойку и макнула ее в варенье.

– Да.

– Вкусно – это про еду.

– Нет.

Они снова жонглировали утверждениями и отрицаниями, не понимая друг друга.

– Женщина бывает вкусная. Не мням-мням. – Макумба поднес горсть ко рту, будто что-то кусает. – По-другому. Так, – он приложил ладони к глазам, потом к носу, – и так. А если тут, – он схватился за сердце, – то не вкусная… Я не знаю какая. Мой русский не очень хороший.

– Любимая?

– Любимая, – повторил он. И только «б» прозвучала как «п». В остальном идеально. – Да. Красиво.

– А теперь расскажи мне историю нашего знакомства.

На то, чтобы Марина поняла, что к чему, ушло больше получаса, поскольку по-английски гость говорил даже хуже Марины, а она французский не знала вовсе. Оказалось, у нее имелась страница на международном сайте знакомств. Макумба был одним из тех, кто желал с ней познакомиться. Родом он был из Гамбии, но половину жизни провел во Франции и в жены взял уроженку Марселя. Но не сложилось, хоть от этого союза на свет появилась замечательная дочка. Развелись, и Мака несколько лет был один – просто отдыхал от отношений, наслаждался свободой. Пока не понял, что люди – существа парные, и он хочет найти ту, с кем обретет гармонию. Он слышал, что нет лучше русских женщин, поэтому захотел попробовать познакомиться с представительницами этой нации, а потом выбрать ту, что понравится больше всех по ходу общения. Но он увидел фото Марины и пропал, никто его больше не интересовал. Она долго не отвечала, но потом вступила-таки в диалог. От видеоконтакта отказалась. А Мака уже влюбился и захотел встретиться. Звал во Францию, обещал прислать билет. Но Марина сказала – хочешь познакомиться, прилетай сам. Это даже порадовало Макумбу. Аферистка стала бы деньги качать, а эта ничего не требовала. И он рванул…

Как дурак!

– Что ты сказал? – рассмеялась Марина, услышав эту фразу.

– Герой русских сказок кто? Иван-дурак! Я как он, только черный.

– Тебя обещали встретить?

– Нет. Адрес дали. Этот! Самолет Марсель – Москва. Потом другой. Такси. И я тут.

– А если бы меня не было? Тут?

– Гостиница. Завтра опять тут. Ждать.

Он устал говорить на чужом языке и перестал заморачиваться, особенно после того, как понял, что общалась с ним не Марина. Да, это была она. Вкусная женщина, в которую он влюбился по фото, но… И не она…

– Покажи мне, пожалуйста, свой профиль в сети, – попросила она.

– Удалил. Чтобы ты не думать, что я Казанова. И ты это сделать.

– А как же мы переписывались?

– Приложение. Мессенджер.

– Жаль, фото из моей анкеты не сохранились у тебя.

– Нет.

– Я и говорю, жаль, что нет.

– Да… – Он снова вздохнул. – Трудный язык. Нет, фото да, есть. Скрин. Вот.

Достав телефон, он открыл раздел с фотографиями и продемонстрировал ей три снимка. У самой Марины таких не было. Вот она стоит у колонны в ДК, чуть повернув голову, и улыбается, вот сидит, закинув ногу на ногу, и о чем-то размышляет, грызя ручку, вот расставляет косметику на стенде. На всех фотографиях она естественно выглядит – они не отретушированы. Видны и складки на талии, и морщинки у глаз, и веснушки на руках и груди. Но Марина на всех кадрах себе понравилась. Тот, кто снимал, подметил ее истинную красоту, ту, о которой она и не догадывалась. Всегда считала себя бегемотихой, но на этих снимках Марина увидела пусть и толстую, но нежную и даже хрупкую женщину.

– Ты красавица, – проговорил Мака с искренним восхищением. – И тут, – он ткнул в телефон, – и реал.

Он тоже пришелся ей по сердцу – симпатичный, и лицо умное. Но больше Марине понравились его руки: пальцы ровные, длинные, с хорошим маникюром.

– Кем ты работаешь? – спросила она. На разнорабочего не похож.

– Не работаешь.

– Пособие получаешь?

– Нет. Я иметь… имел?

– Имею.

– Я имею дом. Большой. В нем люди живут.

– Гостиницу? – второй Джуми? Вот это совпадение. – В смысле, отель?

– Нет. Дом. Как твой.

– И ты сдаешь в нем квартиры? – Он закивал. – Ты управляющий?

– Хозяин. Дом мой. Управляющий другой. Он злой. Может как Халк… Рррр! – Мака сжал кулаки и потряс ими, как делал зеленый человек из комиксов. – Я – нет. Добрый.

– Это хорошо.

– Плохо, – не согласился с ней Макумба. – Если дом твой. Не платят. Ругаются. Дерутся, – последнее слово он не произнес, а изобразил. – Надо быть как Халк.

– А почему ты, когда пришел, сказал, что хочешь жить со мной?

– Я хочу жить с тобой.

– Тут?

– Нет. Места мало. У меня больше. Ко мне поедешь?

Марина рассмеялась. Сюр продолжался.

– Ты не думай плохо. Я гражданин… – и полез в свой рюкзак. Сколько Марина ни протестовала, он все равно достал паспорт. И да, он оказался французским. А Маке исполнилось пятьдесят шесть. – Ты писала мне, что любишь море, – продолжил он. – Не ты, кто-то… Это правда?

– Да, я обожаю море.

– Ты будешь видеть его из окна квартиры.

Человек, что составил за нее анкету, хорошо знал Марину. И умел фотографировать.

Кто он?

Но об этом потом. Гость с дальней дороги, летел с пересадкой, потом долго ехал, а она его чаем поит, вместо того чтобы стол накрыть.

– Мака, ты, наверное, голоден, – сказала Марина.

– Немного. Пойдем в ресторан?

– Я тебя дома накормлю. Пельменями со сметаной, соленьями, – имелось у нее в холодильнике несколько банок консервированных овощей. Не сама закатывала, на ярмарке купила.

– Нет, я хочу пригласить тебя в ресторан. Сейчас я еду в отель. Душ. Одежда чистая. Потом ресторан.

– В какой отель ты поедешь?

– Тут близко. Четыре звезды. Видел в окно машины.

– «Волга». Да, хороший отель.

– И на крыше ресторан. Туда пойдем. В девять. Хорошо?

Она согласно кивнула.

– А сейчас можно твой номер?

Марина продиктовала. Мака записал в справочник и тут же набрал его. Когда затренькал мобильный Марины, улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

– До встречи, – вполне сносно произнес Макумба.

– Пока.

Но он все не уходил.

– Можно просить?

– Чего? – напряглась Марина. Только она перестала ждать подвоха, как нате вам, просьбы появились. Денег на такси дать? Вряд ли. Сто пятьдесят рублей не та сумма, ради которой стоит пачкаться. Секс, поняла Марина. Он хочет, чтобы она пообещала ему ночь страсти. И ладно если только с ним одним переспать нужно будет. А может, и с парой чернокожих мужичков… Как в порно!

– То зеленое платье, – на фотографии у колонны она была в нем. – Надень его, пожалуйста.

И после этого гость покинул квартиру. 

* * *

Собираясь в «Волгу», Марина волновалась, как Золушка перед балом. У нее даже руки тряслись. Хотела, чтобы успокоиться, выпить настойки валерианы, но подумала, что она может оставить запах. Она вымыла голову, подкрасилась, погладила платье (благо оно было чистым).

Осталось выбрать обувь. Хотелось надеть каблучки, но все ее туфли безнадежно устарели – Марина давно перешла на плоскую подошву. У нее есть симпатичные босоножки, но кто их надевает осенью, пусть и в ресторан? Жаль, нет у нее крестной феи, что подарит хрустальные туфельки.

Она вывалила всю обувь из шкафа и стала перебирать.

– Не пойдет, это тоже, а эти ужасные шлепалы выкинуть пора, – браковала она пару за парой.

В итоге остановилась на классических лодочках. Марина ходила в них лет десять-двенадцать назад, но мода циклична, и сейчас носили примерно такие же.

Примерила. Туфли жали. Нога с возрастом стала шире, но сейчас не до удобства, красота важнее.

Собравшись, Марина встала перед зеркалом. Она никогда не считала себя даже симпатичной. Бегемотихи только в мультиках выглядят очаровательно, в жизни же – совсем нет. Когда она была с Джуми, то забывала о том, как некрасива. Она видела себя его глазами. Когда он умер, магия исчезла. Марина снова стала конопатой бабищей с носом-картофелиной. Еще и старой! Однако сейчас в зеркале отражалась очаровательная женщина – с горящими глазами и дивным румянцем на щечках.

Вызвав такси, она накинула плащ, индийский шарфик и вышла из дома. Авто еще не приехало, но ей хотелось немного остудиться.

…Через двадцать минут она зашла в фойе гостиницы «Волга». Мака встречал ее. Он переоделся в бежевые джинсы и голубую рубашку. Выглядел замечательно, а пах ее любимым одеколоном «Эгоист-платинум». Знал, как Марина любит его аромат? Об этом ему тоже сообщили?

– Ты прекрасна, – сказал он.

– Ты тоже ничего. – Любой русский понял бы, но франкоафриканец нет.

– Этот сложный язык, – цокнул языком Мака. – Я не знаю, как это «ничего»? Пусто?

– Хорошо выглядишь, говорю. И пахнешь.

– О, тебе нравится мой парфюм? Рад. Дома другой. Этот купил в дьюти-фри.

Он согнул руку в локте, желая, чтобы Марина оперлась на нее. Она так и сделала, и они пошли к лифту.

Стол уже был накрыт. На нем стояло шампанское в ведерке и фрукты. Горели свечи. Официант помог Марине сесть, отодвинув перед ней стул, и она тут же освободила ноги от оков тесных туфель. Не скинула их, но пятки высунула.

Принесли меню. Мака заказал говядину с картофелем, а Марина легкий салат с креветками. Ей не хотелось наедаться, чтобы не разморило. С полным брюхом в сон клонит, а ей хотелось оставаться бодрой.

Они выпили по бокалу шампанского. Мака накрыл ее руку своей и начал шептать что-то на французском.

– Я не понимаю, – пролепетала Марина, у которой от его прикосновения задрожали ноги, и ступни выскользнули их туфель. Хорошо, что скатерть длинная, и никто этого не увидел.

– Это поэзия о любви. – Она и сама догадалась, ведь слова звучали в рифму. – Сейчас я сделаю перевод. – Он открыл телефон и через минуту прочитал, сильно запинаясь, по-русски: – Не сон ли это, ты потрясающе красива. Я больше не сплю ночами, я путешествую на тонущих кораблях…

«По-французски это звучало лучше», – подумала Марина. При чем тут корабли, тем более тонущие? И зачем на них путешествовать?

– Тебе не понравилось, – огорчился Мака.

– Нет, очень.

– Нет, – закивал он. – Очень не понравилось.

– Сложный язык у нас. Я не то хотела сказать…

– Я для тебя сыграю. Музыку без слов.

Он бросился к роялю, что стоял на небольшой сцене, – красивый, белоснежный. Больше для антуража, но, скорее всего, на нем играли, когда в отель заезжала большая группа или проводилось мероприятие. Сейчас же в ресторане было всего человек десять.

Мака уселся за рояль и заиграл – легко, непринужденно, как будто до этого несколько часов репетировал. Зал наполнился музыкой. Все замерли. Только что ели, говорили, ходили, а тут застыли как завороженные. Естественно, волшебство не могло действовать долго. Через минуту все вернулись к своим занятиям, только Марина осталась зачарованной. И ЕЕ душа готова была путешествовать даже на тонущих кораблях, лишь бы соединиться с ЕГО…

Когда Мака закончил играть, ему поаплодировали. Он с достоинством поклонился публике и вернулся за стол.

– Это было прекрасно, – выдохнула Марина.

– Спасибо. Я музыкант. Молодой, играл в ресторанах. Пел.

– Почему перестал?

– Это мало денег. Если не звезда… мало. И ночью не дома. Плохо. Жена сказала, надо хорошая работа иметь.

Она устроила его в порт, где ее отец был начальником контейнерного склада. Там Мака и начал. На погрузчике работал, потом стал налаживать связи и потихоньку торговлей заниматься. Контрабандной, конечно, но безобидной: никаких наркотиков и даже алкоголя. Поддельные брендовые вещи, типа сумок, очков, ремней. Решил: лучше медленно, но верно накапливать. Пусть прибыль не такая, как у тех, кто промышляет запрещенными препаратами или перевозит нелегалов, зато спится спокойнее. Если накроют, дадут минимальный срок. Но до Мака так и не добрались. Его мелкий бизнес не привлекал особого внимания. А он на «левые» деньги семью содержал и откладывал. С женой развелся как раз из-за того, что она хотела много и сразу. Отец замыслил какую-то крупную и рискованную аферу перед тем, как уйти на пенсию. Ему нужен был помощник из своих людей, а там либо пан, либо пропал. Мака отказался в ней участвовать – если пропадут, он станет козлом отпущения. Не француз при должности, а африканский эмигрант. Из-за отказа зятя свекр потерял больше половины предполагаемого дохода и не смог купить себе виноградник в Провансе, а Мака вообще ни копеечки в дом не принес.

Он развелся. Из порта ушел, но связи остались, и Мака продолжил заниматься контрабандным товаром. А вечерами выступал в портовом баре: пел, играл на всем, что под руку попадется, обычно на пустых бутылках. Это не приносило дохода, только удовольствие.

В сорок пять смог купить дом на восемь квартир. Дыра-дырой, для портовых грузчиков. Поскольку он был добрым, дохода аренда квартир приносила мало, все были у него в должниках. Благо муниципалитет решил снести строение, чтобы построить новый док для судов. Мака получил отличную компенсацию и приобрел на полученные деньги приличный дом в хорошем районе. Чтобы жить спокойно, нанял управляющего. С тех пор финансово независим и вполне доволен жизнью. Дочка выросла, удачно вышла замуж. Бывшая супруга тоже нашла себе кого-то. Только Мака все еще одинок…

– Ты будешь моей? – спросил он, оборвав свой сумбурный и местами непонятный из-за языкового барьера рассказ.

– Я не знаю, – честно ответила Марина.

– Почему? Не нравлюсь?

– Дело не в этом…

Он вопросительно смотрел на нее, не ел, хотя на вилку уже был нанизан кусок мяса. Ждал окончания предложения.

– Мы плохо знакомы.

– Почему «плохо»?

– Мало.

– Мало, – задумчиво повторил Макумба. – А, понял! Два часа и два часа? – примерно столько времени они провели вместе. – Не знаешь меня, да?

– И ты меня!

– Нет. Я – да. – Он заулыбался. – Мой русский уже хороший. Я могу говорить, как надо «да» и «нет».

– Ты общался не со мной раньше. Помнишь?

– Я полюбил тебя на фото. Сейчас в жизни. Я тебя знаю. Ты тут, – и ткнул кулаком в грудь.

Она не знала, как реагировать. Молодые индусы, с которыми она спала в свой первый приезд на Гоа, говорили примерно то же. Потому что слова – ничто. А Мака совершил поступок. Он прилетел к ней из Франции…

Свататься!

– Ты надолго приехал в Россию? – спросила она.

– Три дня.

– Значит, у нас еще есть время, – облегченно выдохнула Марина.

– Мало. Завтра ночью в Москву. Потом самолет в Марсель. Ты полетишь со мной?

– Во Францию?

– Да.

– Послезавтра? – Он закивал и принялся-таки за свою говядину.

– Я не могу. У меня работа.

– Отпуск?

– И визы нет.

– Нет? – Он уже не знал, как реагировать на согласие и отрицание в виде частиц.

– Я ни разу не была в Европе. Не знаю даже, дадут ли ее мне.

– Дадут. Я все сделаю. Помогу. – Лицо Макумбы стало серьезным, а ей так хотелось, чтобы его рот и глаза снова улыбались.

– Хорошо.

– Будешь моей? – просиял Мака.

– Я прилечу к тебе в Марсель.

– Я счастлив. Значит, я тебе нравлюсь.

– Нравишься, – не стала возражать Марина.

– Я еще не тут, – он снова постучал по сердцу, – но близко, да?

Она просто протянула руку и накрыла его ладонь – точно так же, как он сделал час назад. Или два-три? Время перестало быть объективной величиной. В такие минуты понимаешь, о чем думал Сальвадор Дали, когда рисовал свои растекающиеся часы.

Они доели и допили. Мака хотел заказать еще что-нибудь, но Марина предложила показать ему город, а то он не видел ничего, кроме аэропорта, этой гостиницы и ее дома, который не мог украсить ни один населенный пункт. Он согласился, сходил за курткой, и они поехали в центр. Гуляли возле кремля, по пешеходной улице, изучали храмы, заезжали на смотровую площадку. Марина в своих туфельках не мерзла и не чувствовала дискомфорта до тех пор, пока они не зашли в круглосуточную кофейню, чтобы выпить капучино. Там-то она и поняла, что вернется домой без ног. Они, как тесто, вылезли из лодочек, нависли над краями. Счастливые женщины боли не чувствуют, и Марина порхала как бабочка.

Уже под утро они отправились по домам. Забравшись в такси, прижались друг к другу. Марина хотела Макумбу и, если бы он позвал ее к себе, согласилась бы. Однако была бы немного разочарована. Все ее серьезные отношения (в количестве двух) не начинались с секса на первом свидании. А те знакомства, что приводили к нему сразу, не оставили в ее сердце следа. Да и устала она, хотела выспаться. Он тоже зевал. И что это был бы за секс?

Но Мака повел себя так, как нужно. Он отвез Марину домой, сказав, что им нужно отдохнуть и встретиться завтра, и нежно поцеловал на прощанье…

В губы.

Но без слюней и языка. Можно сказать, интеллигентно.

На том и распрощались.

Глава 5

Попивая кофе, до горечи крепкий, он смотрел в телевизор. На экране мелькали рисованные фигурки каких-то странных существ и звучала песенка: «Кто проживает на дне океана? Спанч-боб, спанч-боб!»

– А кто работает в воскресенье? – сонно отвечал он телевизору. – Мотя-дебил, Мотя-дебил.

Так его называла бабушка. Нет, не дебилом – Мотей.

Она всегда мечтала иметь внука по имени Алексей, и, когда мама родила мальчика, бабуля ждала, что его так и назовут. Но нет, ребенку дали имя Матвей. Красивое, означающее «дарованный богами». Но бабушка имела на это свое мнение:

– Не было у нас евреев в роду. Нечего ребятенка называть иудейским именем.

– Оно русское, – пытался вразумить ее отец.

– Матфей? Вот не рассказывай мне! Иди лучше Библию почитай… От тезки своего сына.

– Но большинство имен имеют неславянские корни. Или ты хочешь Ясением назвать внука, Миролюбом, Ижесловом?

– Алексеем.

– Так это греческое имя.

– И прекрасно. Греки подарили нам демократию, математику, философию.

Бабушка свое мнение не отстояла. Правда, вторая внучка, та, что сейчас жила в американском Портленде, назвала-таки своего сына Алексом. Но Матвей свое имя сохранил, и оно ему нравилось. Когда он был мелким, оно считалось необычным. Алексеев полно было, как и Сашек, Димок, Андрюх. А он Матвей.

Или Мотя.

Бабушка уже умерла и не узнала о том, что у нее появился правнук Алексей. Но если есть загробная жизнь, то она сейчас сидит на облачке и довольно улыбается.

…Выключив телик, Матвей пошел одеваться. Ему через десять минут стартовать, а он еще не знает, есть ли чистые джинсы. Естественно, если нет, он просто шаркнет щеткой по тем, что выглядят лучше остальных.

Но Моте повезло: он отыскал в шкафу не просто чистые штаны, а даже новые. Их тоже прислала сестра, но он забыл о них, потому что терпеть не мог голубые джинсы. На девочках они смотрятся супер. Если еще и фигурка хорошая, то вообще не оторвать глаз. Даже чулки и мини-юбка иной раз выглядят не так сексуально, как хорошо сидящие голубые джинсы. Все это шло со времен его юности, естественно, когда подростки смотрели молодежные комедии типа «Американского пирога» и передергивали на актрис, играющих выпускниц или студенток.

Но на Матвея голубые джинсы тоже хорошо сели (их бы в синий покрасить, вообще супер). У него стройные ноги волейболиста, какие штаны ни напяль, все как влитые. Главное, с размером угадать.

Одевшись, он отпер замок, толкнул дверь и… Едва не долбанул ею по носу женщину, что стояла на пороге и тянулась к звонку. Она ойкнула, отпрыгнула и выдала:

– Привет, хорошо, что я тебя застала.

Абрамов так не считал.

Плохо… Очень плохо, что бывшая жена смогла его поймать. Она звонила ему, но Матвей не хотел говорить с Русланой и заблокировал ее номер. Тогда она приперлась к нему домой.

– Тебе чего надо? – хмуро спросил Абрамов, направившись к лифту.

– Помощи твоей.

Кто бы сомневался! Руслана и до этого обращалась к нему. После того как Абрамов отверг ее, она, пусть и не сразу, вернулась к своему мужичку – тому самому, ради которого бросила его. Бывший не принял, нового не нашла, а одной оставаться не хотелось. Но тот во что-то противозаконное вляпался, и Зефирка тут же к Абрамову побежала. Он даже вникать не стал, послал ее. Но спустя пару дней в нем вдруг проснулась совесть. Или что-то другое? В общем, он решил ознакомиться с делом – бегло – и не нашел, к чему подкопаться. Преступление имело место быть. Не тяжкое, но за него на пару лет отъехать можно. При хорошем адвокате – получить условный срок. Матвей позвонил Руслане, сказал об этом, а также порекомендовал отличного юриста. Думал, все, отделался. Ан нет! Бывшая жена решила, что Абрамов будет ей помогать и далее, стала названивать. И он ее заблокировал. Не потому, что изменяла и бросила его, беспомощного, вытащив из квартиры все ценное, как вор-домушник. Из-за дочки. Останься она живой и здоровой, Абрамов спасал бы и мать девочки, и ее кобелей. Но Настеньки больше нет, и какое теперь дело ему до той женщины, что ее не уберегла?

– Руслана, отвали, – вполне вежливо проговорил Матвей.

– Иначе что? Опять меня изобьешь?

– Я надавал тебе пощечин и только. Не преувеличивай.

– Бориса засадят на четыре года!

– Кого?

– Ты сам знаешь…

Они вместе зашли в лифт. Матвей нажал на кнопку с цифрой «1», кабина плавно заскользила вниз.

– Ты специально это сделал, да?

– Что именно? – Матвей реально не понимал, в чем его обвиняют. Имя Борис ему ни о чем не говорило, но он догадывался, что так звали мужичка Русланы. Естественно, он его знал, когда наводил справки, но забыл.

– Подсунул нам продажного адвоката. Боре светило всего два года, а теперь он отправится в места не столь отдаленные на четыре. Ты мне мстишь?

– Я тебе рекомендовал Козловского?

– Его самого.

– Это кристально честный человек и отличный юрист.

– Не он ли защищал на суде твоих «спонсоров»? Всех этих бандюг, что вдруг превратились в бизнесменов? Тех, что отмазались от наказания, заплатив и тебе, и ему?

– Не он, – сухо ответил Матвей.

Не наврал. Козловский на самом деле был таким, каким он его описал. Он никогда бы не стал адвокатом дьявола. И если Борису вменяется более серьезная статья, значит, следствие раскопало на него что-то еще. А бандюг на судах отмазывал другой. Самое забавное, что его фамилия была похожей – Козлов – и тот был даже хуже Абрамова. Матвей никогда бы не стал выгораживать, например, педофила. Ни за какие деньги! А Козлов взялся бы за это дело с удовольствием, потому что легкое. Оно бы, по сути, и до суда не дошло, он смог бы уладить все с родителями. Напел о том, что не нужно травмировать ребенка, который и так не в себе, раз выдумывает ТАКОЕ, посулил компенсацию, и на этом бы все закончилось.

– Абраша, помоги, – взмолилась Руслана. Она ласково называла его так в начале отношений.

– Ты настолько его любишь? – спросил Матвей.

– Да!

– Значит, дождешься.

Лифт опустился на первый этаж, двери распахнулись. Матвей не стал пропускать женщину вперед, первым вывалился из него. Он хотел поскорее избавится от бывшей жены.

– Ты думаешь, мне легко обращаться к тебе? – не отставала она. – После всего, что между нами было.

– Я до сих пор удивляюсь, как у тебя хватает совести…

Но она его не слышала:

– Я валялась у тебя в ногах, а ты издевался надо мной, женщиной, что потеряла ребенка. Ты хлестал меня по щекам и волок за волосы к двери.

– За это я прошу прощения. Надо было сдержаться, но я не смог.

Они вышли из подъезда.

– Ты тоже мог не уследить за Настенькой. Это роковая случайность. Я уснула, потому что устала, а она умудрилась открыть ящик, который был на крючке…

– От чего ты устала, Руслана? Ты утащила из дома все, что можно, и вы с твоим кобелем проматывали денежки, которые я зарабатывал… Да, незаконно, но когда мы жили вместе, тебя это не заботило, а сейчас ты меня этим попрекаешь! Вы трахались до изнеможения?

– Я никогда не изменила бы тебе, если б ты не начал первым.

– Да, во всем виноват я. О’кей.

– Просто у тебя были разные, а у меня один. И мы друг друга любили.

– Не вопрос. Ты встретила другого, у вас возникли чувства. Это случается сплошь и рядом. Ты могла сказать мне об этом? И попросить развода.

– Ты бы не отпустил меня.

– Откуда ты знаешь? – заорал Матвей и почувствовал, как запульсировала вена на лбу.

– Знаю, – просто ответила она.

Абрамов задумался: в чем-то она была права. Легко он бы не дал Руслане развода. Если бы она с дочкой съехала, он вернул бы… Нет, не ее – дочку, отвез бы девочку к своей маме. Потом судился бы за Настеньку и, скорее всего, отобрал.

– Я не самый лучший человек, – сказал он. – Говно, можно сказать. Такая девяностокилограммовая куча. Но если бы ты угодила в больницу с тяжелым ранением, я бы сидел у твоей кровати, а не вытряхивал из заначек бабки, а из шкатулок золотишко… Ты даже мое обручальное кольцо прихватила! Его в ломбарде примут максимум за треху. Ты настолько мелочная?

– Брала не для себя.

– Для Бориски?

– Для дочки. Боялась, что ты не будешь помогать. Не знала, что ты настолько ее любишь. Ты же с ней даже не играл. Обычно заходил, чтобы поцеловать спящую. Но это же так, для галочки.

– Уйди, – попросил Матвей. – Просто исчезни. Иначе я тебе опять надаю тумаков.

И она убежала. Подобрала длинный плащ и засеменила на неустойчивых танкетках.

Абрамов уселся в машину, сунул ключ в замок, завел мотор, но не тронулся с места… Он шарахнул кулаком по рулю, потом опустился на него лбом.

Почему прошлое не отпускает? Старший опер Котов не дает забыть о нем на работе, пусть ничего не говоря, но выражая презрение. Директор ДК Анна Ивановна Кулеж вспоминает о бурной молодости его папы – их семья несколько раз была на грани развала из-за его измен. Всплыл даже друг юности Дениска, ставший Данаей…

А теперь жена. 

* * *

Не успел он зайти в кабинет, как туда же просочился очень толстый человек в белом халате. Именно просочился, потому что, несмотря на вес в сто пятьдесят кило, был очень подвижным, вертким. Желейный человек – так называли криминалиста Попова по аналогии с Железным.

– Матвеюшка, просьбишка к тебе, – сказал он.

– У меня к тебе тоже. Давай употреблять слова без этих уменьшительных суффиксов.

– Давай, но сразу после того, как ты мне кофеечку нальешь. А то у меня кончился.

– Слушай, займись сам. – Он указал на тумбу, где все имелось: и чай, и кофе, и сахар, и чашки с ложками. Было даже овсяное печенье.

– Негостеприимный ты, Абрамов.

– Я вообще человек-говно. – Матвей вспомнил свое утро.

– Да. Но и оно может быть…

– Летите, мухи, ко мне, летите! Так, да? – Абрамов наконец улыбнулся.

– Именно. Я знаю много таких… приветливых куч. Некоторые с нами работают. – Желейный человек начал колдовать над двумя чашками, то есть он и о Матвее подумал. Правда, не спросил, чего тот хотел бы. – А ты слышал, Васек транса снял в клубе?

– Я – да. А ты откуда? – Абрамов никому о конфузе Башки не рассказывал.

– Сам признался. Вчера. И сообщил, что он – или она надо говорить? – твой знакомый.

– Да, играли когда-то в волейбол. Звали его Денисом и слыл он первым бабником нашей спортшколы.

– А теперь?

– Выступает в травести-шоу, путешествует, тусуется по клубам, снимает пареньков.

– Какая у людей жизнь интересная, – восхитился Попов. – А у меня работа, дом и все.

Он рано женился, года в двадцать два. Растил двоих детей, первый – от предыдущего брака жены. И она, и ребятишки души в Попове не чаяли, но на работе он мог быть злым – редко, и все же. Если ему мешали, просто выталкивал пузом надоеду со своей территории, как борец сумо с татами. Орал, кидался инвентарем, но только в тех случаях, когда не мог найти ответов на вопросы, что сам перед собой поставил.

– Но я нашел время, чтобы посмотреть тот корейский фильм, – продолжил Попов, сделав им кофе.

– Какой?

– Где убивают ударами в шею. Тебе что, Головин не рассказывал?

– А, да, помню. Точка, где бьется жилка, и если туда что-то вонзить?..

– Он был прав. Вот Башка – это Башка! Умный, зараза.

– Значит, двух «туалетных» жертв, – да, они цинично именно так их и называли, – убили, как в каком-то дешевом боевике…

– Называется «Пульс». И он неплохой, знаешь ли. В стиле раннего Тарантино. Финальная сцена так красиво снята. Шея, вена, пульс… Еще музыка такая тревожная фоном… Потом удар!

– Отверткой?

– Нет, там был скальпель – дело в больнице происходило. В общем, убийца всадил его в шею и тут же вытащил, чтобы кровь начала брызгать. Она залила белоснежную подушку за считаные секунды. Пациент скончался, а киллер швырнул скальпель на пол и ушел.

– Надо мне тоже глянуть.

– Я тебе кину ссылку.

– Компьютерщики уже это сделали. У «Пульса» куча фанатов, кстати. Их возрастная категория от четырнадцати до двадцати двух.

– Да, среди молодежи сейчас все корейское в моде. У меня старшая дочка фанатка какой-то их мальчиковой группы… Или нескольких, я не пойму, они все на одно лицо.

– Это расизм, дорогой мой товарищ.

– Да я сейчас не об азиатах в целом, а о пацанчиках из корейских бойз-бендов. Все маленькие, тощенькие, хорошенькие, как куколки, с тотальной пластикой и крашеными волосами.

– То есть наши российские поп-голуби на их фоне?..

– Супермачо.

Абрамов усмехнулся и принялся за свой кофе. Разговор с Поповым не только отвлек его от событий утра, но и переключил на работу.

– Среди посетителей «Хрусталя» полно молодежи, – проговорил он, сделав пару глотков и отставив чашку. Кофе уже не хотелось, он дома в себя влил двойную дозу. – Даже четырнадцатилетняя девочка запросто может туда войти.

– Разве такую пустит охрана? – вскинулся Попов. Его старшей было пятнадцать.

– Ты видел, как сейчас выглядят некоторые тинейджерки?

– Пусть чуть старше, но не на восемнадцать же.

– На двадцать. Если наложит макияж, сделает прическу, оголит грудь…

– Какая там грудь в четырнадцать?

– Уверенная тройка в лифчике пуш-ап. Но ты не переживай, я условно. Таких юных я там не видел.

Это он успокаивал Желейного человека. На самом деле заявлялись и такие, пусть и редко, еще и со взрослыми мужиками. Как-то Матвей узнал в одной из спутниц крупного, пусть и по региональным меркам, чиновника свою соседку Олюшку. Та училась в школе и даже не в выпускном классе, а, наверное, в десятом. Была гордостью родителей – и по всем предметам успевала, и спортом занималась, и языки осваивала, и бездомным животным помогала. Семья, мягко говоря, не бедствовала, так что Олюшка связалась с богатым дядей не из-за финансовых трудностей. Родители так ей доверяли, что оставляли одну дома на выходные, а сами уезжали на дачу. Были уверены: занимается девочка. А если и развлекается, то играет с лучшей подружкой в «скрабл» или кино смотрит.

– Привет, соседка, – бросил Матвей, проходя мимо девочки в туалет. В этот момент она была одна и отправляла маме умильные фото котиков.

– Дядя Матвей?

«Фига се», – хохотнул Абрамов. Он для нее дядя, а мужик, с которым она лизалась в ВИП-ложе, «масик» или «пусик», а он меж тем постарше будет.

Он сходил в уборную, а когда покинул ее, снова столкнулся с Олюшкой. Он впервые видел ее в таком образе: с ярким макияжем, уложенными в стиле «голливудский шик» волосами, в облегающем золотом платье, из-под подола которого выглядывают ажурные резинки чулок. Для Матвея она была девочкой с чистыми лицом и хвостиком, в футболке, джинсиках, которая ходила по квартирам, предлагая взять брошенную животинку. Та Оля нравилась Абрамову, эта – нет. Особенно тем, что образ дорогой шлюхи ей шел – она была гармонична в нем. Не то что кроха, которая размалевалась, напялила мамины туфли и шляпу и вышагивает по квартире, представляя себя моделью или артисткой. Среди девочек-подростков таких тоже было много. Яркий макияж, вызывающее платье, два сантиметра поролона в лифчике… Но она не секси, а просто глупая девчонка, желающая казаться взрослее. Это почти то же самое, что туфли тридцать восьмого размера на трехлетке…

Но Олюшка была не из их числа. Она тогда в клубе не примеряла на себя чуждый образ, а скорее позволяла себе побыть в своем настоящем.

– Не говорите родителям, что видели меня тут, – попросила она Абрамова.

– Не скажу, – пообещал он, потому что и так не собирался. – Но и ты не приплетай меня, если этот боров с тобой что-то сделает. – Чиновник, как многие, имел лишний вес, хотя безобразным не был.

– Козюля? – хохотнула Олюшка. То есть не «масик» или «пусик», ошибся Матвей. – Он совершенно безобидный.

– Ты с ним из-за денег?

– Нет, конечно. Просто мне интересны мужчины постарше.

– Он ровесник твоего отца.

– Да. И что?

– Еще скажи, что у вас любовь, – криво усмехнулся Абрамов.

– Взаимная симпатия, – поправила его Олюшка. – Нам кайфово друг с другом. Он хочет моего молодого тела, а я… – Она замялась.

– А ты?

– Вот этой жизни: легкой, веселой, богатой на события. Я получаю все, что хочу, не напрягаясь. За меня думает Козюля. А взамен требует только лишь секса.

– Тебе не противно заниматься им?

– Нет. Мне нравится. Я потеряла девственность в двенадцать с ровесником, и это было ужасно – грубо, нелепо, больно. А Козюля ласковый. Пока он меня обцеловывает, я засыпаю.

– Он знает, сколько тебе?

– Я сказала – учусь, и он решил, что в институте. Не стала его разубеждать.

Наверное, правильно было бы рассказать кому-то правду. А лучше всем: и Козюле, и родителям Олюшки, а заодно и управляющему «Хрусталя» (несовершеннолетняя пила в заведении, и за это можно налететь на огромный штраф), но Абрамов решил, что все это не его дело. Он сделал для себя выводы и пошел веселиться дальше.

– Матвеюшка, ты к чему вел? – обратился к задумавшемуся следователю Попов.

– К тому, что в «Хрустале» половина посетителей могла смотреть «Пульс». Этот клуб – молодежное место. Но «Вечер, кому за тридцать» в ДК машиностроителей посещает другая публика.

– А у той – дети, фанатеющие от корейской поп-культуры.

– Тоже верно.

Они немного поболтали, Попов выпил еще чашечку кофе, и им пришлось распрощаться, потому что к следователю Абрамову явился на допрос свидетель.

Глава 6

Она сидела на террасе кафе, пила ароматный чай с травками и ягодами и старалась не замечать урчание в животе. Есть хотелось давно, но Окси уговаривала себя об этом не думать. Однако голод победил, и она махнула рукой официанту со словами:

– Молодой человек, будьте добры, меню.

Оксана никогда не ела в заведениях, где салат стоит больше ста рублей, а тут он явно потянет на пятьсот – центр города, туристическая улица, заведение, что может себе позволить обогревать террасу. Когда она зарабатывала денежки в качестве уличного музыканта, то усаживалась на тротуар именно в этом месте, и за ее спиной располагалось кафе «Ромовая баба». В нем, кроме бухла и сладостей, ничего не подавали, но оно пользовалось огромной популярностью. Зашел, выпил стопочку, закусил эклером и двинул дальше. Посидеть тоже можно было – на стульчиках возле стойки или подоконника, похожего на нее. В «Ромовой бабе» не подавали пива и коктейлей – было вино, шампанское, виски, коньяк. Ром, естественно, тоже предлагался. А еще всевозможные десерты. Таких Оксана больше нигде не ела. С ними не могли сравниться трюфельные конфеты от именитых шеф-поваров и их же тирамису. Наверное, над ее вкусовыми рецепторами имела власть ностальгия по детству. Так те, кто рос в СССР, считают, что нет лучше мороженого, чем пломбир за двадцать копеек.

Того заведения уже нет. Вместо него что-то псевдоитальянское, зато с обогреваемой террасой. А у «Ромовой бабы» ее вообще не было. Даже урна на входе стояла такая деформированная, что в нее только бычки и бумажки можно было выкинуть.

Официант меню принес быстро. Он был не только расторопен, но и очень собою хорош. Такого можно снимать в рекламе жвачки, шампуня, дезодоранта, крема для бритья, лосьона после него… Презервативов, йогурта, корма для карликовых собачек. «Няшный», так сказали бы о нем девочки-подростки и влюбились бы в парня хотя бы на пару дней, поймав его лучезарную улыбку.

– А я вас знаю, – сказал вдруг… этот няшный официант.

– Вряд ли, – буркнула Окси и заказала сырники с малиной.

– Вы когда-то давным-давно выступали тут, на улице. Играли на гитаре и губной гармошке.

Она посмотрела на него с удивлением.

– А я там дальше, возле драмтеатра пантомиму показывал!

– В колыбельке?

– Я просто молодо выгляжу, – улыбнулся тот. – Но я уже взрослый дядя. Тогда на первом курсе театрального учился. Мне было шестнадцать, я после девятого класса поступил, а тебе – вам, то есть – где-то пятнадцать.

– Илья? – Она прочла имя на бейдже. Он кивнул. – Пожрать принеси, потом поговорим, ладно?

– Если голодная, лучше не сырники заказывать.

– А что?

– Пиццу. Это же итальянское кафе. Возьми кальцоне. Причем с картошкой. Не пожалеешь.

– Хорошо, беру ее.

Пока Окси ждала свою еду, она думала о том, что друг Костя прав: нельзя ничего принимать на веру. Человек, сообщивший ей, кто ее родители, мог ошибаться. Не вводить в заблуждение намеренно, а запутаться. Искаженные факты, слухи, домыслы… От этого никуда не денешься. Они влияют на мышление. И если Оксана поверила тому, кто ошибочно сделал выводы, то она желала зла совсем не тем…

Зазвонил телефон. Отобразился номер управляющего «Хрусталя» Валерки.

– Привет, Окси, – услышала она.

– Здравствуй.

– Как твои дела?

– Нормально, – скупо ответила она. Именно он погнал ее с работы.

– Твои проблемы с органами решились?

– Я даже не знала, что они у меня были…

– Ты считалась первой подозреваемой. Забыла? Но я слышал, появилась еще одна жертва похожего преступления в каком-то отстойном месте для бабушек.

– Всего лишь на вечере, кому за тридцать. А тебе, Валера, сорок два.

– Короче, если хочешь вернуться, милости просим.

– Я подумаю.

– Давай только недолго. Сейчас вместо тебя за стойкой сидит Бизон, но он не вывозит. – Так просил себя называть один из танцовщиков гоу-гоу.

Он зарабатывал тем, что заводил публику движениями бедер и накачанного торса, но считал себя музыкантом и очень хотел переквалифицироваться в диджеи. И вот настал его звездный час! Окси сместили, а его поставили за стойку. Но увы, не получилось у Бизона. Это только кажется, что диджеем может стать любой дурак – включай себе музычку да изредка покрикивай в микрофон. Но нет, любое дело требует таланта и самоотдачи.

– Я тебе позвоню, – бросила в трубку Окси и отключилась.

Ей следовало бы радоваться. Валера был самодуром, он казнил и миловал по собственной прихоти. Естественно, головы не летели, но и он был не царь и даже не хозяин клуба, а всего лишь управляющий. И все же в «Хрустале» судьбы вершил именно он. Оксану Валера уволил хотя бы по объективной (как ему казалось) причине, а мог просто вышвырнуть человека за порог, будучи в дурном настроении. И никого не звал назад. А Оксана дождалась…

– Пицца, – услышала она, а затем увидела тарелку с кальцоне. – Приятного аппетита.

– Спасибо, Илья.

Она испытала острое желание сразу вгрызться в пиццу, но она была очень горячей. Хотелось верить, что ее только испекли, но, скорее всего, просто перегрели.

– Я думал, тебя давно уже тут нет, – сказал Илья. Народу в кафе было мало – кроме нее, еще пара посетителей – и он мог позволить себе поболтать.

– В городе? – уточнила Окси.

– Да. Ты всегда у меня ассоциировалась с Ибицей или хотя бы Малией.

– Даже не знаю, где это. – Она разломила пиццу, чтобы быстрее остыла. Сразу запахло не только тестом, но и картошкой, беконом, луком. – А ты почему не звезда театральной сцены, а официант?

– Я играю в театре, называется «Хата». Небольшое помещение, на тридцать зрителей. Там не платят, а жить на что-то нужно.

– Мне никогда не хотелось уехать из города. Он – мой. Я люблю его.

– Ты всем говорила, что у тебя есть мечта, на которую копишь. Я почему-то думал, что это какое-то путешествие.

– Нет, – коротко рассмеялась Оксана и принялась за кальцоне.

– А еще я помню деда, что стал твоим другом – профессора. Он жил где-то тут, во дворах, и у него была внучка слепая.

Он еще что-то говорил, а Оксана наслаждалась пиццей. То ли она очень проголодалась, то ли в этом заведении на самом деле умели готовить, но она просто наслаждалась вкусом, не обращая ни на что внимания.

Когда на тарелке остались лишь крошки, Окси откинулась на стуле и выдохнула. Ей было хорошо.

– Респект повару, – сказала она, запив поздний завтрак остатками чая.

– Он тут молодец.

– Счет принеси, пожалуйста.

– Секунду. – Но Илья не двинулся с места.

– Эй, часики тикают…

– Да-да. Просто я хотел сказать тебе, что слепая девочка вернулась.

– Лизонька?

– Внучка профессора. Я не в курсе, как ее зовут.

– Но она переехала в Канаду, к маме.

– Она приходила сюда вчера.

– Ты сразу узнал ее?

– Она не изменилась.

– А я?

– И ты. Разве что внешне: прическа, стиль, татухи… Но ты все та же. А она тем более. Сидела, кстати, на твоем месте. Пила капучино, ела десерт, но он ей не понравился. Сказала в «Ромовой бабе» даже плюшки были вкуснее.

Илья ушел, а Оксана осталась за столом, переваривая услышанное.

Лизонька вернулась? Одна? Или с ней папа?

К нему Окси уже ничего не испытывала, но не отказалась бы посмотреть на мужчину своей юношеской мечты. Хотя она не сомневалась, что Петр и сейчас хорошо выглядит. Ей было интересно, как она на него отреагирует. Забьется ли сердце?

И баба-дура (Окси именно так себя назвала) помчалась к знакомому дому, даже не дождавшись счета. Прикинула, что он будет в районе тысячи. Возможно, чуть больше, но, скорее, меньше. Поэтому она оставила полторы.

…Никогда еще Оксана не давала на чай официантам таких деньжищ.

Двор был все тем же, только лавки новые появились. А так тот же кустарник, круглая клумба и давно не работающая колонка из чугуна. В старинных домах не было воды вплоть до восьмидесятых. При Андропове провели, колонку тут же хотели демонтировать, но жители дома ее отстояли. И делали это еще не раз – ее пытались спереть и сдать как цветмет.

Оксана подошла к двери подъезда, нажала на нужную кнопку домофона.

– Кто? – услышала она знакомый голос.

– Лизонька, это я.

– Оксана? Вот радость-то! Заходи, – дверь открылась.

Окси поднялась на второй этаж по узкой лестнице. Лиза уже встречала ее на пороге.

Она практически не изменилась внешне, Илья не наврал. Все то же каре с челкой, хрупкая фигура, белая кожа. Одета просто, в трикотажный спортивный костюм за пару тысяч рублей, «Гуччи» и «Прада» забыты. Похоже, Лиза наигралась, ей больше не хотелось расфуфыриваться. А ведь когда-то и по дому щеголяла в брендовых шмотках и кидалась тапочками «Диор» в деда и Окси, когда они пытались ее вразумить. Но сейчас, в трениках неизвестного лейбла, держалась Лиза увереннее, чем когда-то. Канада так на нее повлияла? Всем известно, что в высокоразвитых странах к инвалидам относятся как к полноправным членам общества.

– Здравствуй, дорогая, – обняла давнюю подружку Лизонька. – А я же тебя искала! В соцсетях несколько Оксан Паниных, только среди них тебя не оказалось.

– Да, у меня совсем другой ник.

– Какой? – полюбопытствовала Лиза.

– Окси.

– А еще я на твое место ходила, где ты раньше выступала. И в «Ромовую бабу» зашла, вернее, в то кафе, что вместо него открылось. Мне там не понравилось. Помнишь, я морщилась от запаха алкоголя? – Они частенько там сиживали. Алексей Петрович выпивал пару стопочек коньяка, а девочки лакомились пирожными, и Лиза жаловалась на вонь. – Так вот, мне так не хватало этого духа! Пицца имеет дивный аромат. Но заведения, где ее подают, есть в каждой стране и городе. А «Ромовая баба» была только у нас. Как можно было ее закрыть?

– Я как раз оттуда. Официант сказал мне, что видел тебя, вот я и примчалась.

Лиза провела гостью в гостиную. В ней ничегошеньки не изменилось: ни обстановка, ни атмосфера.

– Я думала, вы продали эту квартиру, – сказала Окси, когда они уселись на диван, обитый бордовым плюшем.

– Ни за что на свете!

– Или сдали.

– Нет, в ней не должно быть чужих. Квартира стояла закрытой все годы. Отец мог себе позволить ее содержать.

– Как он?

– Хорошо. Много путешествует, работает удаленно.

– Все еще женат?

– Нет, давно развелся и стал идейным холостяком. А мама уже в третий раз пошла под венец.

– Ты из-за этого вернулась? – Окси подумала, что Лизе опять были не рады в новой семье родительницы.

– Нет. Мамин муж замечательный мужик. У него самого трое детей, один из которых аутист. Он был рад и мне, и брату. Просто мне захотелось вернуться в Россию. Я скучала по ней, по родному городу, этой квартире.

– По ней я тоже скучала, – призналась Окси. Сидя на плюшевом диване и глядя на стенку с хрусталем, что надарили Алексею Петровичу студенты, она поймала себя на мысли: наконец я оказалась дома… Хотя дома у нее никогда не было!

– Ты нашла своих родителей?

Оксана вздрогнула. Так хорошо все было… И вот нате вам!

– Ты копила деньги, чтобы нанять детектива, который их разыщет.

– Они умерли, – скупо ответила Окси.

– И поэтому ты оказалась в детском доме?

Легче было соврать, поэтому она ответила утвердительно и тут же перевела разговор:

– Какие у тебя планы?

– Хочу бизнесом заняться. У меня есть нужное образование, небольшой опыт в управлении частным предприятием и… – она сделала паузу, которую можно было назвать театральной, – богатый папа!

Последнее заявление произвело впечатление на Окси. Молодец, Лизонька, соображает, что важнее. Кому сдались тут, в России, ее образование и опыт? Если не бабки, то связи, вот что поможет бизнесу…

– Ты его разлюбила? – услышала Окси вопрос и не сразу поняла, о чем или ком речь. Но ей тут же кинули подсказку: – Папу моего?

– С чего ты взяла, что я?..

– Как кошка была в него влюблена, – безапелляционно заявила Лизонька.

– Да, он мне нравился, приятный человек…

– Ха-ха-ха!

– Я к тебе пришла не для того, чтоб ты надо мной насмехалась.

– Надеялась встретиться с моим отцом?

– Нет. С тобой хотела…

– Я же тебе не нравлюсь.

– Петр сказал? – Окси вспомнила их разговор.

– Нет, я чувствовала это. Ты сначала прониклась к деду, потом к папе – к обоим по-разному. А я могла вас соединить.

– Лиз, ты временами была отвратительной и раздражала всех, но мы терпели.

– Дед и папа – ради меня, – а ты из-за них. Понимаю и не осуждаю. Я с тобой тоже некоторое время дружила только потому, что мне нравился Костя.

– Буров?

– Да, твой кореш. Я и на улицу, где ты выступала, выходила только в надежде на то, что он появится. И если это случалось, я была на седьмом небе. А как-то он мне свои перчатки отдал дешевые, все в катышках. Но он снял их с себя, потому что у меня руки замерзли. Я их хранила долгое время, даже в Канаду увезла. Но там мама их выкинула, приняв за мусор. Я так плакала тогда…

– Почему ты мне не рассказывала обо всем этом?

– А ты мне? О своей любви к отцу?

– Это разные вещи.

– На первый взгляд да. Но нет. У всех людей должно быть что-то сокровенное.

– Согласна. Об этом я вчера Косте говорила, но он меня не понял.

– Вы поженились? – вопрос был задан спокойно, но лицо Лизоньки напряглось. Невесть откуда появились носогубные складки, а челюсть выдвинулась. Оксана и не замечала раньше, что у девушки волевой подбородок.

– Мы по-прежнему кореша. Но живем вместе…

И рассказала Лизоньке печальную историю Кости.

– Я хочу помочь ему, – вскричала она.

– Как и я. Но что мы можем сделать?

– Заказать бионические протезы. Сделать операцию на ноге, чтобы он мог нормально ходить. Переселить Костю в квартиру с лучшими условиями.

– Стоп-стоп. Начнем с конца: он не переедет. Ему, как и тебе, дорога квартира деда. Это первое. Второе: он боится наркоза, а без него не исправишь ногу, если это вообще возможно. Третье: в нашей стране такие протезы обычный человек просто так не получит. Костя стоит на очереди, но она не движется. Можно заказать за границей, но это дорого, я узнавала. Пятнадцать тысяч евро за один протез, плюс формирование культи приемной гильзы. А у Кости сложный случай. Одна из рук по плечо ампутирована.

– Я хочу увидеть его, – выпалила Лиза.

– Если канадская медицина не помогла тебе прозреть, то это сможет сделать только сын божий. Но, к сожалению, Иисус умер больше двух тысячелетий назад.

– Дура, – обыденно проговорила Лизонька и направилась в прихожую. Шла она уверенно, потому что знала в квартире каждый закуток. – Я вижу иначе. Ты думаешь, у меня черно перед глазами?

– Нет?

– Есть тени, очертания, пятна…

– То есть ты не совсем слепая?

– Совсем, и с этим ничего не поделаешь, бионических глаз пока не изобрели. Но я улавливаю энергетику и проецирую ее на свой черный экран. Может, это и есть внутреннее зрение, я не знаю.

– И как я тебе? – шутливо спросила Окси, но ей ответили серьезно.

– Не очень. – Лиза села, чтобы обуться. – Ты всегда была оранжевой. Я не понимаю, как этот цвет выглядит, ведь слепая от рождения. Но по описаниям он такой, как ты…

– Кто описывал?

– Дедушка. Он говорил, что оранжевый предупреждает об опасности. Поэтому жилетки работников дорог, вспыхивающий костер, огни опускающихся шлагбаумов такого цвета. Но еще и шляпки подосиновиков, нутро тыквы, шкура мандарина, шерстка лисички, грудь синички.

– Лисы бывают бешеными, а синицы хищными – я, правда, не помню, какой подвид. Но эту тему закроем. Я была оранжевой, как жилетка дорожного рабочего или шляпка подосиновика, а теперь?

– Стала красной.

– Это плохо?

– Я могу ошибаться, но в тебе много гнева.

– Ты ошибаешься.

– Очень хорошо. А теперь поехали к Косте.

Окси не стала возражать, она все равно собиралась домой – если так можно было назвать квартиру, где она обитала вместе со своим корешом. 

* * *

Они высадились из такси. С водителем расплатилась Лизонька, не дав Окси это сделать. Она вела себя так, будто видела – повзрослела, адаптировалась. Без опеки родственников это происходит быстрее, наверное?

У Лизы не то что собаки-поводыря – не имелось даже трости. Ясно, что Оксана ей помогала, но так было и ранее, и все равно слепая девочка не так уверенно себя чувствовала, как та молодая женщина, что шла рядом.

– Ты удивляешься, что я так смело ступаю? – будто прочитала ее мысли Лиза. – Двигаюсь свободно?

– Я это отметила.

– Видишь часы? – Она ткнула в фитнес-браслет. – А это? – Лиза отодвинула густую прядь волос и показала беспроводной наушник. – Система сканирует пространство и подает мне сигналы. Это похоже на парктроник. Но если я прослушаю сигнал, браслет завибрирует.

– Обалдеть!

– Новые технологии. Но все еще непередовые. С ними я могла бы видеть по-настоящему.

– А может, ты сейчас именно это и делаешь? Что, если истинное зрение, оно такое? Эти твои оранжевые и красные пятна… Кстати, дед каким тебе виделся?

– Белым.

– Почему?

– Лебединый пух, пломбир, фата невесты – это же все белое? Дед не просто любимый, как пломбир, мягкий, точно пух, и невинный… Он мой ангел.

«И мой», – сказала бы Оксана. Но вместо этого спросила:

– А Костя?

– Он синий. Как океан. – Они зашли в подъезд и стали подниматься на чертов четвертый этаж. Ей и одной было трудно, а еще нужно помогать слепой девочке, пусть и технологично оснащенной. – Мне дед говорил, что океан синий. Я не понимала, потому что не знала, что это. Но когда побывала на Атлантике, все стало на свои места.

Они поднялись на четвертый этаж. Лиза легко – она, очевидно, занималась спортом, пусть и какой-нибудь скандинавской ходьбой. А Окси устала. Она по-прежнему не высыпалась, хотя уже не работала ночами, и все равно не могла, как все нормальные люди, дать отдых своему организму.

О том, что Окси приедет не одна, она Косте сообщила по смс – пусть подготовится. Ясно, что Лизонька ничего не увидит, но запах почувствует. Оксане хотелось бы, чтобы кореш сполоснулся, сменил исподнее, проветрил квартиру.

– Мы пришли! – прокричала Оксана с порога.

– Добро пожаловать, – ответил Костя, выйдя из комнаты. – Зачем ты ее притащила? – проартикулировал он. Она пожала плечами. Потом расскажет.

– Привет, Костя. Ты все такой же синий.

Буров вытаращил глаза и глянул на Оксану. Странно, что этот цвет у многих русских ассоциируется с алкоголем. Но Костя не пил – ни когда-то, ни сейчас. Так почему же он синий?

– Как океан, – поспешила успокоить его подруга. – Лизонька нас видит цветовыми пятнами. Я, например, была оранжевой, но сейчас покраснела. А ты как был синим, так и остался.

– Жаль, не целиком, – буркнул Костя. Но Лиза услышала:

– Оксана сказала, что ты лишился рук. Это печально. Но эта трагедия тебя не изменила, ты все такой же.

– Ты бы по-другому сказала, если б смогла меня рассмотреть.

– У меня истинное зрение, – воспользовалась словами Окси Лизонька.

А та подумала: вот она – идеальная пара. Косте может достаться (как бы это ни цинично звучало) целая девушка, со здоровыми руками и ногами. А Лизе – мужчина с идеальным зрением…

Еще и синий, как океан!

– Пойдемте в кухню, попьем чаю, – предложила Окси.

– Ой, а я тебе даже не предложила, когда ты пришла ко мне. Прости. У них там все не так, я отвыкла…

– Ничего страшного. – Она взяла Лизу за руку и повела в нужном направлении. Какой бы парктроник ни был в ее часах, а лучше человеческого контакта ничего не придумаешь.

Оксана приготовила чай, поставила на стол чашки и вазочку с конфетами, а сама ушла в комнату.

Она решила выяснить, на самом ли деле Злата Ортман и Николай Гребешков были ее родителями. И для начала надо позвонить тому человеку, который ей об этом сообщил.

Часть четвертая