— Ага. Значит, Верещагина все-таки ваша? — Файл на мониторе мелькал за файлом, нужной фамилии нигде не было. — Так… Это все старые дела, уже закрытые. Их Воротников из принципа не убирает. Для истории, говорит. Так… Верещагины… Верещагины… Может, через поиск попробовать, а? Так, так, так… Тоже пусто.
Она подняла на него покрасневшие от невыплаканных слез глаза и пробормотала с заметным облегчением и чуть-чуть с укором:
— Ну, вот видите, ничего! А вы скандалить.
Степан отошел от нее и задумчиво уставился в окно. Думал долго, и вспоминал, и сопоставлял, а потом спросил:
— Он ведь, Игорь твой, во всем черном ходит, а носки белые, так?
— Так, — пробормотала она и покраснела от стыда за своего босса, ну и немного любимого, чего уж врать самой себе. — Носки.., белые… Это фишка у него такая, чтобы знать, что они чистые. Никогда, говорит, не ошибешься и вчерашние не наденешь.
— А башка почти лысая, так? — вспомнил Степан рассказ Татьяны.
— Так, он бреет ее. Армейская привычка. Он в Чечне служил, — пояснила секретарша, загрустив.
— Ну! Другого такого придурка в белых носках в городе вряд ли найдешь. Не мог же я ошибиться! — Степан нервно заходил по приемной. — Он был в квартире Татьяны, когда я ее искал. И он ударил меня по голове. Крепко ударил, даже с ног свалил. Видишь, даже синяк остался!..
— Но что он там делал?! — воскликнула секретарша, настороженно наблюдая за маятниковыми передвижениями нервного посетителя.
— Хороший вопрос, куколка. Очень хороший вопрос! Что мог делать в этой квартире твой босс? В этой квартире, в этом доме, на этой улице? Та-аак… А ну-ка давай пошарим по твоим файлам, нет ли там упоминания этого адреса еще в какой-нибудь связи?! Давай, давай, куколка, шевели пальчиками!
Поиски были недолгими.
Конечно, был такой адрес. Номер дома, правда, значился под дробью. И квартира, и фамилия были другими. Но улица была как раз та, что надо. И дом, что значился в деле, смотрел подъездами на подъезды дома, в котором до недавнего времени почти счастливо жили Верещагины.
— А кто такая Сотникова? — пробормотал задумчиво Степан, услышав от секретарши адрес и фамилию.
— Не такая, а такой. Сотников Вольдемар Казимирович, — прочла девушка на мониторе. — Тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. Квартира номер сорок четыре. Дом и улицу вы знаете. И больше ничего. Игорь мне об этом деле ничего не говорил. И дела-то нет никакого. Думаю, вам лучше обратиться по этому адресу. Может быть, вам там предоставят какие-то объяснения. У меня ничего…
Он и сам видел, что ничего. Улица, номер дома, номер квартиры и фамилия с именем и отчеством. Да, еще огромный знак вопроса против всего напечатанного. Что он мог означать, секретарша не знала. Вопрос поставил уже сам Воротников в ее отсутствие, хотя и утверждал, что ненавидит компьютеры.
Степан начал прощаться, извиняться, а под конец все же сунул опешившей от его любезности секретарше свою визитку.
— Машина-то есть? — спросил он с излюбленной ухмылкой, что вгоняла разудалых девчонок в столбняк.
— Есть, — ухмылку она пропустила, Игоря она любит, и никого больше.
— Заезжай тогда, куколка, — посоветовал Степан.
— Да не куколка я! — вспылила все же секретарша, всю жизнь ее звали именно так, и она почти ненавидела свое по-кукольному привлекательное лицо. — Зоя меня зовут! Зоя, Зоенька, Заенька, если желаете, но никак не куколка! Вот!..
Он посмотрел в ее раскрасневшееся от досады лицо и улыбнулся теперь уже по-нормальному, без обычных своих ужимок и приемчиков.
А что? Нормальная, в принципе, девчонка. Ошибся он, приняв ее за обычных своих бывших разудалых, разбитных и готовых ко всему.
— Зоя, значит… Пускай будет Зоя. А я Степан. — Он пожал ее вспотевшую ладошку. — И вот что, Зоя. Пускай мне все же твой Воротников позвонит. Хорошо? Как объявится, так пускай и позвонит. Вдруг, мы сможем помочь друг другу…
Степан долго петлял коридорами, натыкаясь на офисы-соты, наконец, выбрался на улицу и вздохнул с облегчением.
Кажется, пронесло. Могла бы эта Зоя, ох могла устроить ему неприятностей. И как еще могла. Хорошо, хоть из понятливых оказалась, а не из трусливых. А может, это его улыбки все еще так действуют? Сокрушающе, подавляюще и еще бог знает как, раз девочки мгновенно становятся сговорчивее. Одной Татьяне его ужимки по барабану. Та их и не замечает вовсе, а все больше слушает, о чем и как он говорит. Все просеет, отыщет рациональное зерно, и потом…
Как она его сегодня поддела! Крепко поддела: ревнуешь, говорит. И ведь догадалась мгновенно, хотя он ничего такого и не говорил ей вовсе. А чего же не ревновать-то такую женщину! Кстати, как она там?
— Алло! Тань, привет. Как ты?
Степан медленно шел к машине, щурясь от сентябрьского солнца, скачущего по кленовым листьям. Этими кленами была засажена вся улица. И росли они здесь с незапамятных времен. По весне долго и мучительно проклевывались клейкой нежной листвой, когда все ждали и гадали, что же быстрее распуститься: клен или береза. Коли клен — лето холодное и дождливое, а коли береза — сухое и жаркое. Степан тоже гадал. И бегал сюда и голову задирал в ожидании. Ну, когда же, когда… Потом все равно опаздывал, и через неделю про примету эту забывал. Лето мчалось через июнь, июль и август стремительным зеленым экспрессом, и не до примет уже было вовсе. Вспоминалось почему-то по осени, когда клены за неделю теряли зелень, соревнуясь яркостью с солнцем.
Он радовался этому осеннему солнцу, мягкому, не жгучему. Листве радовался, золотом струящейся под ноги. Таниному голосу радовался. И тому, черт возьми, что ему было кому позвонить. Не по делу, а просто так. И звонка его ждут, тревожатся даже. Здорово!..
— Нормально? Ты смотри у меня там, не вздумай на кухне метаться. А ты чего вообще телефон-то взяла, я же тебе сказал не подходить! Нет, ну ты даешь, блин… Наказать придется. Не боишься? Хм-м… Куда я сейчас? Да вот собираюсь к вам во двор наведаться. Адресок один у меня имеется. Ты, кстати, ничего не слышала о Сотникове Вольдемаре Казимировиче? Нет, так я и думал. Что он?.. Да ничего, в доме напротив тебя живет. Ага… Понял… Да нет, что ты? Рисковать не стану. Да точно, Тань! Ты ложись давай и меня жди. Когда буду? Вот съезжу к Сотникову. Потом загляну на фирму, что-то Кирюха молчит все утро. Звонил? Веселый? Не сказал? Ну, не иначе Нюся его в бермудском треугольнике пропала. Ладно, пока. Пока, говорю! А? А-а-а! И я тебя целую тоже! Что?! Ну, это.., и я.., тоже, г-м-м, люблю, Тань…
Его даже пот прошиб, когда он отбился.
Сказал?! Он?! Про эту, про любовь?! Черт! Как язык-то не отсох! Выговорил, причем без особых вроде трудностей. Выговорил…
А с чего это она вдруг ему такое сказала? Чудно! Взрослые же люди, а несут непонятно что. Люблю, говорит, Степа. Мягко так, нежно, еле слышно. Скорее догадался, чем услышал. А догадаться-то было ох как приятно. Домой бы, что ли, скорее. Вот съездит к Сотникову, а на фирму, пожалуй, позже заглянет. Домой поедет. Там Таня… Его Таня…
Глава 17
Кинотеатр «Светоч» огромным бетонным монолитом навис над перекрестком. Здание было уродливым, серым, и даже сентябрьское солнце, резвившееся в его окнах, могло его хоть как-то приукрасить.
Шурочка загнала машину прямо под фанерные щиты с афишами. Выбралась на улицу и по привычке оглядела многолюдную толпу молодежи и подростков. Хвала господу, Генки среди них не было. Хотя после вчерашнего вечера и сегодняшнего утра появиться здесь было бы с его стороны откровенной подлостью.
Она сунула под мышку сумочку, щелкнула сигнализацией и пошла к торговым палаткам.
В первой торговали исключительно фруктами и исключительно по оптовым ценам. Выяснить что-нибудь в самый разгар рабочего дня нечего и пытаться. Очередь к окошку стояла приличная. Народ злился, скандалил и пытался выгнать кого-то, кто нагло пролез без очереди. Шурочка удивленно покосилась. Думала, что очередей уже не существует. Что их плавно засосало в послеперестроечный период вместе с моральным кодексом строителя коммунизма и основами демократического централизма, а вот поди ж ты.
Во второй палатке сонная тетеха смотрела на мир недобрыми опухшими глазами, и Шурочка, решив оставить ее на потом., прошла сразу к третьей. Вдруг повезет как раз там и не нужно будет тратить силы, нервы и настроение на общение с такой вот недоброжелательно хмурящейся особью.
— Привет, — как можно мягче и приятнее поздоровалась она с продавцом — молодым парнишкой лет восемнадцати — и улыбнулась ему призывно и глазищами засверкала. — «Сникерс» можно?
— Легко, — отозвался паренек, тут же забубнив, напевая:
— Не тормози — «сникерсни». Десять пятьдесят…
Шурочка сунула ему две десятки, забрав не нужный ей калорийный батончик. Тут же продублировала свою улыбку и игру глазами и пробормотала:
— Сдачи не надо.
— Чего это вдруг? — Парень сразу насторожился и, высунувшись в окошко, начал оглядываться. — С налоговой, что ли? Или на вшивость меня проверяешь?
— Нет, просто дело у меня к тебе.
— Времени нет, — категорично заявил подозрительный продавец и, отсчитав ей сдачу, принялся загораживаться от нее заслонкой из оргстекла. — Закрываемся!
Это был полный провал. Шурочка загрустила, сунула ненужную шоколадку в руки пробегающего мимо пацана и пошла к пропущенной ею палатке.
— Привет, — поздоровалась она со вздохом. — Скучаем?
— А че? — сразу вскинулась сонная тетка, подпирающая пухлую щеку пухлой рукой. — Развлекать меня пришла? Или купить че надо? Так покупай.
— Я уже вроде как купила, но легче не стало, — пробормотала Шурочка скорее для себя и оглянулась.
Что-то за ее спиной определенно происходило. На первый взгляд все так же, как и было минуту назад: спешили люди, то и дело замирая на моргающем светофоре, мчались по проезжей части машины, молодежь тусовалась и потихоньку сатанела от безделья. Все вроде как и прежде, и в то же время что-то не так.