временем все равно вспомнят, что Тлалок живет не в дыме жертвенных костров. Он дерево, из которого сложен костер. Он земля, и он вода. Познать его означает почувствовать мощь земли и воды, молить о молнии, стоя по колено в воде. Были и другие до тебя — те, кто считал, что страх перед богами дает власть. Тлалок видит таких людей, и Тлалок не сидит, сложа руки.
— Вот именно, — горячо заявил Стин. Этот допрос уже начинал его раздражать. — Тлалок не сидит, сложа руки! Это благодаря ему я нашел твое покрытое плесенью тело в вонючей норе — потратив на поиски тридцать пять лет жизни! Это благодаря ему ты проснулся точно в предсказанный мной момент. Это благодаря ему я выбрал ту самую девчонку из тысяч, рожденных в тот же день. И уж конечно, благодаря ему мы все собрались здесь — опять-таки, как я и планировал, — располагая достаточным временем, чтобы зажечь огонь Шестого солнца. — Стин обнаружил, что его трясет — как от ярости, так и от недовольства собой за то, что потерял самообладание. — Посмотри на нее! — бросил Стин, указывая на девчонку. — Еще неделя, и от шрамов не останется и следа. Разве это случайность?
Когда Стин показал на нее, девочка дернулась, словно хотела прикоснуться к лицу, но остановилась и сложила руки на коленях. Чакмооль улыбнулся, видя ее смущение.
— Еще немного, Нанауацин, — мягко сказал чакмооль. — Скоро, драгоценный мой нефрит. Скоро ты снова станешь здоровой и будешь готова завершить свой путь. — Он еще на мгновение задержал на ней взгляд и обернулся к Стину: — Все, что ты сказал, правда. Но ты похож на человека, похваляющегося роскошными одеждами, в то время как его раздетые догола дети стучат зубами от холода. Твои слова — это шелуха, брошенная в воздух, чтобы скрыть урожай твоих деяний. Ты сам создал все препятствия, а теперь гордишься их преодолением. Именно ты позволил Прескотту захватить талисман с моей накидки, и именно благодаря тебе Прескотт выжил и был помечен Глазом Древнего бога. Эта отметина привела его к Таманенду, и теперь Прескотт носит защиту Древнего бога, словно плащ. И кто-то еще, кого я не могу увидеть, помогает ему. Зачем? Из желания отомстить тебе. А теперь расскажи мне, как велики и как благородны были твои успехи.
Стин совсем растерялся от нескрываемого презрения в тоне чакмооля.
— Сколько людей пытались это сделать? И кто из них преуспел? Никто. Тебе не обойтись без меня! — Стин брызгал слюной. — Что ты знаешь о правительстве помимо храма и костра? Что ты знаешь о деньгах? Ничего. Я нужен тебе, чтобы на твоих драгоценных алтарях всегда текла кровь. Никто не станет добровольно выстраиваться в очередь, чтобы ему вырвали сердце.
— И снова полуправда. — Чакмооль пренебрежительно отмахнулся. — Кто-то должен управлять, это верно. Но не обязательно именно ты.
— Ах не обязательно! Черт побери, да ты мне обязан!
«Слишком дерзко», — понял Стин, когда слова сорвались с языка, однако ему уже было наплевать. Чтобы этот… этот знахарь… обращался с ним как с лакеем!
— Да, Прескотт мешается под ногами, и девчонка действительно сбежала. Но ведь я пометил ее для тебя. Что бы ни произошло, она в конце концов очутилась здесь. И именно я это сделал. Без нее тебе пришлось бы заползти обратно в свою нору еще на пятьсот лет!
Чакмооль кивнул, словно желая умиротворить Стина.
— И за это ты будешь вознагражден. Однако не бери на себя слишком много, Широкая Шляпа. Не отвергай советы тех, к кому тебе следует прислушаться.
Не бери на себя слишком много? Стин потерял самообладание. Человек его масштаба, человек, который видит и понимает размах исторического пути, не обязан терпеть снисходительность гремящего костями создания, получившего подобие жизни благодаря крови уличных детишек и пьяных матросов!
— Девчонка моя! — прорычал Стин. — Я предлагал ее тебе в качестве подарка, а ты обращаешься со мной как с собакой. Прекрасно. Можешь гнить в своей норе, пока солнце не сгорит дотла, а я буду смеяться над тобой с того света.
Он решительно направился к Джейн.
Чакмооль легко поднялся из-за стола и преградил ему дорогу.
— Наконец-то ты говоришь то, что думаешь, — негромко сказал он. — Мертвые тоже смеются, и мы все находимся в могиле, хотя большинство этого и не видит. Теперь ты увидишь. Теперь ты увидишь.
С этими словами чакмооль схватил Стина за голову и выдавил ему глаза.
У Стина подогнулись колени, и он рухнул на ковер, закрыв лицо руками и заходясь криком. Где-то он читал, что по-настоящему ужасные травмы болят не сразу: потрясение настолько велико, что тело не реагирует на него, — но, похоже, это вранье. Боль превратила его в беспомощного младенца, вопящего во всю глотку, словно ему сделали обрезание. Боль была как стихийное бедствие, она затмила собой все остальное… Можно даже сказать, ослепила.
«Ха, а ведь это смешно», — подумал Стин, и его вопль превратился в хохот. Он сто лет уже так не смеялся, слишком уж был занят делами. Стин хохотал, пока не заболел живот и из пустых глазниц не потекли слезы. Тогда он остановился, чтобы со свистом втянуть в себя воздух, и его внимание привлек другой звук.
Вокруг него хохотали. Должно быть, кто-то еще нашел эту шутку забавной. Хотя погоди-ка, разве он высказал свои мысли вслух? Но не может быть, чтобы все остальные хохотали именно в этот момент над чем-то другим! Над чем же они смеются?
— Убери руки и посмотри, — сказал чакмооль.
Стин отнял руки от лица и в изумлении понял, что действительно видит! Свет был какой-то странный: казалось, что солнце светит где-то в стене позади головы чакмооля. А может, это светилась сама голова? Точно! Сгустки света падали с губ чакмооля, когда он сказал:
— Иди, Широкая Шляпа. Иди и смейся над тем, что видишь.
Дверь захлопнулась за Стином, и Джейн услышала, как он посмеивается, спускаясь по лестнице, однако она не сводила глаз с кровавых пятен на персидском ковре. Поползут ли они, как поползли капли ее крови в ту ночь под лестницей? Джейн представила себе, как будут чесаться глаза Стина, когда кровь заползет обратно в пустые глазницы. Какими станут его глаза после исцеления? Наверняка не такими, как раньше. С ней ведь случилось то же самое, и потом шрамы начали исчезать. Однако и внутри она изменилась — стала не такой, какой была прежде.
Снизу донесся вопль, потом хлопнула парадная дверь, и кто-то, должно быть, старик Саймон, забегал по первому этажу.
«Бедняга», — подумала Джейн. Стина невозможно не испугаться: из пустых глазниц все капает прямо в смеющийся рот. Джейн погладила зеленые перья накидки, которую ей дал чакмооль.
Кажется, сама она уже целую вечность ничего не боится. Страх она потеряла в первую очередь. Так, шевельнется иногда что-то при мысли, что чакмооль ее убьет, или от нервных угроз Ройса, но даже тогда это было скорее осознание опасности, чем настоящий страх перед тем, что может с ней случиться.
«Я заколдована, — подумала она. — Чакмооль коснулся меня и заколдовал».
Он сказал, что скоро Джейн будет готова сыграть свою роль, и ей не терпелось узнать, в чем именно эта роль состоит. Джейн зачем-то очень нужна чакмоолю, а потому бояться нечего. Райли Стину глаза вырвали за дело — за все, что он натворил. С Джейн не может случиться ничего плохого, и чакмооль ее защитит. Ведь он уже защищает!
После ночевок под лестницами и выхватывания намокших кусочков хлеба у чаек в Бэттери-парке очень непривычно чувствовать, что ты кому-то нужна. Может быть, папа будет по-другому к ней относиться. Чакмооль ведь сказал Стину, что папа жив и скоро приедет.
Джейн отстраненно подумала, что папа, наверное, очень волнуется. Если бы он был здесь, то она могла бы успокоить его, показать, что с ней все в порядке. «Посмотри, папа, — сказала бы она. — Посмотри, мои шрамы исчезают. И я совсем не боюсь».
Вообще-то она боялась. Совсем чуть-чуть. Стин — жестокий человек, и с ней он обращался зверски, но все равно то, что сделал с ним чакмооль, просто ужасно. И как только чакмооль может быть таким добрым с ней и таким злобным со всеми остальными? Может быть, он жесток лишь к тем, кто угрожал Джейн или плохо с ней обращался?
В таком случае надо будет ему сказать, чтобы он не причинял зла папе. Один раз чакмооль уже попытался, но ведь он не знал, что Джейн этого не хочет.
В ответ на поглаживания Джейн зеленые перья слегка щекотали подбородок, и скоро ее мысли начали путаться. Однако она вспомнила слова Ройса: «Кровь и кости маленьких девочек».
Что бы это значило? Он никак не мог иметь в виду Джейн — ведь чакмооль ее так защищает! Если разобраться, то Ройс должен быть благодарен за то, что чакмооль не поступил с ним так же, как со Стином. Ведь Ройс пинал ее и угрожал вырезать язык. Нет, ей никак не может грозить опасность. Здесь она в большей безопасности, чем когда-либо в жизни. И все же слова Ройса вызывали у Джейн легкую тревогу.
Пятна крови на ковре не двигались. Чакмооль тоже пристально разглядывал их кошачьими глазами. Потом отвернулся, подошел к окну и молча уставился в дождливую ночную тьму.
— Время пришло, — сказал чакмооль не оборачиваясь. — Нанауацин, тебе предстоит совершить два путешествия: одно телом, а другое духом. Там, где кончается одно, начинается другое.
— А что означает имя «Нанауацин»?
— «Покрытый язвами», — ответил чакмооль. — Однако когда тело твое завершит свой путь, кожа твоя очистится и дух твой полетит вместе с солнцем.
«Хватит с меня путешествий, — подумала Джейн, — и так уже устала».
— Я уже совершила путешествие, — сказала она вслух. — Что мне нужно сделать?
— Мой маленький нефрит, первое путешествие еще не окончилось. Мы должны подготовиться вместе, чтобы завершить его как следует.
Чакмооль подошел к Джейн и провел пальцами по перьям накидки.
— Крошка Нанауацин, много лет я носил эти перья кецаля. Теперь тебе нельзя снимать их, пока не завершится твой путь.
— А когда это будет? — спросила Джейн. Ей хотелось добавить: «И когда приедет папа?» — но прикосновение перьев отвлекло ее. Они шевелились, словно листья под порывами ветра, и издавали звук, которого Джейн никогда в жизни не слышала. Какая замечательная накидка, и чакмооль отдал ее Джейн.