зни потому, что потерпевший является ее носителем и не имеет, не может иметь претензий к нему как к индивидуальности, если только не принимать во внимание его групповую, например национальную или религиозную принадлежность. Конечно, иногда некрофильский убийца не достигает результата, но это не стирает его некрофильских качеств, хотя и затрудняет их диагностику.
Можно ли считать некрофилом лицо, причинившее тяжкий или иной вред здоровью? Я думаю, что о таком преступнике как о некрофиле можно говорить лишь в том случае, если преступление совершено некрофильской личностью и по некрофильским мотивам. Это в свою очередь потребует скрупулезного изучения личности и совершенного ею деяния с определенных исследовательских позиций. Некрофилия означает влечение к смерти, в том числе путем нанесения увечий. Однако не все так просто и однозначно: некрофил может совершать ненекрофильские действия — преступные и непреступные; некрофилия как особенность человека способна порождать не только убийства, но и другие, не столь однозначные формы поведения, в том числе правопослушные. Однако и они при внимательном и глубоком анализе будут отмечены каиновой печатью влечения к смерти.
Можно ли считать некрофилами палачей? Палачи бывают разные, есть среди них и такие, которые берут на себя палаческие функции из страха, что в случае отказа убьют их самих. Поэтому после участия в казни они горько раскаиваются. Есть такие, которые, являясь разведчиками, участвуют в расстрелах, чтобы завоевать доверие противника и выполнить поставленную перед ними задачу. Здесь к каждому надо подходить индивидуально, отнюдь не исключено, что среди разведчиков будут и те, которые заведомо знают, что им предстоит убивать безоружных, и охотно идут на это. Подобных людей, скорее всего, можно отнести к некрофилам. Есть и люди, которые начинают палаческую карьеру под давлением материальных трудностей или чьего-то сильного влияния (как, например, в одноименном фильме Л. Берланги), но потом "втягиваются" и исполняют свои омерзительные обязанности как обычную работу. Это тоже некрофилы, и все остальные палачи, несомненно, являются ими. Понятно, что не все они подлежат уголовной ответственности.
Сложнее решить вопрос о том, нужно ли считать некрофильскими личностями тех, кто пытает, кто участвует в пытках. Я в данном случае имею в виду не нанесение телесных повреждений в конфликте, при разбойном нападении или при вымогательстве, а именно пытку, осуществляемую властью — государственной, правоохранительной, военной. Поэтому есть смысл рассмотреть вопрос о том, что представляет собой пытка.
Прежде всего отмечу, что пытки, как и бессудные казни, не могут быть объектом обсуждения в плане возможности или невозможности их применения. Для цивилизованного мира приемлем только отрицательный ответ и притом без каких-либо оговорок. Ну, а что такое пытки? Под пытками я понимаю любые насильственные действия представителей государственной власти, нарушающие общечеловеческую мораль, уголовный и уголовно-процессуальный законы и причиняющие страдания и мучения человеку для получения требуемых показаний, совершения определенных действий, либо ради причинения страданий и мучений, мести или (и) наказания. Таким образом, здесь специальный субъект — представитель государственной или иной власти, поступки которого нарушают существующие правовые установления и общечеловеческие ценности. Аналогичные действия, если они совершаются другими лицами, например при вымогательстве денег и ценностей, на почве семейно-бытовых конфликтов и т. д., юридически должны квалифицироваться как истязания либо, в зависимости от последствий, как убийство, причинение тяжкого или иного вреда здоровью, но они также могут носить некрофильский характер.
Пытки исторически теснейшим образом связаны со смертной казнью и на протяжении веков ее существования изменялись вместе с ней. Не случайно некоторые публичные казни перемежались с пытками, и смерть наступала именно от пыток. Но взгляд на пытки как на нечто абсолютно недопустимое и грубо нарушающее законность сформировался сравнительно недавно. В древности и Средневековье они вполне допускались не только для изобличения злоумышленника, но и как способ его устрашения и досудебной или даже внесудебной расправы. Если отношение к пыткам изменилось коренным образом, то сами пытки отнюдь не исчезли в современном мире: в СССР и Германии применение пыток прямо предписывалось властями различными секретными директивами; думается, что так поступали и в других тоталитарных системах.
Пытка всегда приносит страдание и мучение человеку, грубо унижает его достоинство, делает совершенно беспомощным и неспособным к сопротивлению. В силу этого практически любой факт пытки можно отнести к числу особо жестоких поступков. Даже в современном мире она может применяться для получения, точнее, выбивания нужных показаний, компенсируя тем самым слабые процессуальные и криминалистические возможности. При этом виновных в ее использовании мало смущает то, что под пыткой человек может дать любые показания. Впрочем, наши рассуждения о возможности смущения пытающих довольно наивны, поскольку в большинстве случаев они отнюдь не стремятся установить истину, а преследуют цели, не имеющие ничего общего с правосудием. К тому же палачи не те люди, которым знакомо чувство смущения.
Во многих концентрационных лагерях и тюрьмах исполнителями самых чудовищных расправ были осужденные за убийства, разбойные нападения и другие особо тяжкие общеуголовные преступления. Отмечу, что ведущим мотивом таких поступков является полное подавление жертвы и достижение абсолютного господства над ней. Она превращается в ничто, полностью разрушается, и именно это приносит пытающим психологическое удовлетворение. Конечно, пытать или казнить может лишь тот, кто не способен идентифицироваться с жертвой, т. е. поставить себя на ее место и сопереживать ей. Но даже при такой эмоциональной глухоте палач понимает, что он приносит жертве жестокие муки, иначе его действия были бы бессмысленны.
Наверное, среди тех, кто пытает и казнит или отдает об этом приказы, немало таких, которые искренне верят или пытаются уверить себя в том, что их действия полезны: для спасения или свободы Родины, для победы революции, построения коммунизма и т. д. Правда, здесь средства абсолютно не соответствуют цели, но ведь цель-то очень благая — так или примерно так могут рассуждать подобные люди. В этих случаях очень важна их личностная позиция оправдания и приятия собственных бесчеловечных поступков, начав совершать которые, они обычно уже не имеют возможности остановиться еще и потому, что им не дают этого сделать. Но это не меняет некрофильской сущности их натуры.
Можно полагать, что в дни войн и великих смут количество кандидатов в палачи возрастает. Дело в том, что значительно ослабевает не только внешний социальный, но и внутренний личностный контроль, обычно заставляющий человека сдерживать действие тех своих побуждений и инстинктов, проявление которых он до сих пор считал позорным и недопустимым. Это — одна из существенных причин того, что в такие времена вообще возрастает насильственная преступность, составной частью которой являются пытки; за их применение виновные далеко не всегда несут наказание.
Способы пыток самые разнообразные, и описать хотя бы основные из них просто невозможно, да, впрочем, и не нужно. Они меняются в зависимости от времени и местных условий и возможностей, культуры данной страны, изобретательности следователей и тюремщиков, личности жертвы, ее пола, возраста и т. д. Пытки не обязательно применяются с помощью только грубого физического воздействия. Можно пытать и более тонкими методами, например посредством слишком яркого света в камере, поддержания там неприятного шума, создания других невыносимых условий, пыток близких и родных, реальных угроз в их адрес и т. д. В наше время с огромными возможностями науки вполне реально воздействовать на личность, вызывать определенные поступки с ее стороны с помощью психотропных и иных веществ, оперативного вмешательства. Поэтому возникает очень сложный вопрос: можно ли подобные действия властей считать пытками. Мы склонны ответить на заданный вопрос положительно, если такие действия причиняют страдания и мучения человеку.
Еще один не менее сложный и болезненный вопрос: можно ли считать пытками опыты над живыми людьми и вообще какова социально-психологическая специфика таких опытов? Нужно ли относить к некрофилам тех, кто ставит и осуществляет подобные опыты? На оба эти вопроса я отвечу положительно, но отмечу, что названные опыты — почти целиком "достижение" современного мира и связаны они с интенсификацией научных исследований, изменением роли науки в обществе, но в данном случае эта связь, конечно, со знаком "минус". Более того, некоторые из этих опытов могли принести науке пользу, но это отнюдь не делает их допустимыми.
Как известно, подобные опыты получили распространение во время Второй мировой войны, и не случайно: разумеется, что они производились странами-агрессорами — Японией и особенно Германией. Я говорю "разумеется" потому, что именно в этих странах на тот период времени сформировались соответствующие идеологические, психологические, нравственные предпосылки и, кроме того, был достигнут определенный уровень развития науки, всегда предполагающий дальнейшее активное движение вперед.
Наверное, опыты над живыми людьми все-таки не всегда можно отнести к пыткам, хотя не вызывает сомнений, что подобные действия приносили подопытным невыносимые муки. Например, в женском нацистском концлагере Равенсбрюк узницам на верхней части бедра делали очень глубокий, почти до самой кости, надрез для внесения туда бактерий, причем почему-то выбирали для этого самых красивых девушек. Очень часто в рану вкладывали также щепки и осколки стекла; нагноения начинались сразу, и "контрольные" больные умирали в страшных мучениях. Несмотря на то, что между пытками и такими опытами очень много общего, последние все-таки совершались в иных целях, носили иной смысл, но не исключается, что под видом "научных" опытов имели место самые "обычные" пытки. Однако все без исключения лица, участвовавшие в таких опытах, — некрофилы.