С тех пор Фестиваль ледяных фонарей стали проводить регулярно. На втором «Народном гулянии в парке ледяных фонарей», начавшемся 15 января 1964 года, впервые использовали только электрические источники света, воду для изготовления фонарей в первый раз брали из Сунгари и впервые сооружали из этого природного льда здания с крышей, вырезали фигуры людей и животных – героиню из фильма «Сяо цзымэй» («Сестричка»), Золотого жеребенка, бога Долголетия, ребенка на слоне и т. п. (с. 38–40). На стартовавшем 1 января 1965 года третьем «Народном гулянии в парке ледяных фонарей» появились ледяные панно с цветными орнаментированными барельефами. На четвертом «Народном гулянии», которое началось 27 декабря 1965 года, в первый раз применили сценическое освещение и разноцветные лампы накаливания. Свет то мигал, то спокойно горел, ледяные фигуры стали еще ярче и прекраснее.
10 февраля 1963 года Ван Сюань, в то время начальник отдела финансов и торговли Харбинского горкома, под псевдонимом Хуан Сюань опубликовала в «Хаэрбинь ваньбао» («Харбинская вечерняя газета») стихотворение «Дяоцзи де лянь хуа – Гуань биндэн» («Мелодия на мотив “Бабочка все в мыслях о цветах” – Любуясь ледяными фонарями»):
Ива встречает весну цветом из серебра,
на южных хребтах тоже сливы цветут —
в наш северный край весна рано идет.
Цветы изо льда так собою прекрасны,
что все мигом делятся вестью о них.
Прозрачны, сияют, как горный хрусталь,
играют огнями, на звезды с улыбкой глядят.
Посмотришь – и счастлив, и сразу не холодно вовсе:
ну что за чудное сияние первоначал (с. 39).
Это первый стих о ледяных фонарях уже в современном Китае. Следом младший брат Чжоу Таофэня, члена постоянного бюро Хэйлунцзянского провинциального парткома, поэт Чжоу Вэньсюань напечатал в феврале 1964 года в «Хэйлунцзян жибао» («Хэйлунцзянская ежедневная газета») стихотворение «Биндэн ююань цзишэн» («Великолепие Парка ледяных фонарей»), состоявшее из четырех строф. Последняя звучала так:
Все харбинцы славят принца Жэнь[44]
за диковинную мысль и зиму в волшебстве.
Пусть цветочным рынкам юга оды сочиняют,
а на севере зимой нас радуют фигуры изо льда.
В конце 1964 года, когда подготовительные работы к третьему «Народному гулянию в парке ледяных фонарей» были в самом разгаре, один журналист написал об этом мероприятии инспекционный отчет, в котором назвал фестиваль «разбазариванием людских и материальных ресурсов». После этого Хэйлунцзянское управление инспекционного контроля прислало на объект комиссию по расследованию. Жэнь Чжунъи и Лю Циэнь упорно защищали свою разработку: говорили, что организуют фестиваль силами рабочих-добровольцев и волонтеров из числа молодежи, денежных средств расходуется мало, об убытках и речи нет. Жэнь Чжунъи сказал: «Даже если бы пришлось понести небольшие убытки, мы все равно бы проводили этот фестиваль! Ведь для того и существуют сады и парки!» Оуян Цинь, узнав о происходящем, сказал: «Праздник ледяных фонарей показывает, что с экономикой у нас все в порядке, а еще способствует укреплению здоровья народа. Что еще способно вытащить из домов два миллиона человек? Этот фестиваль нужно проводить и дальше». Проверяющие ушли ни с чем, а «Народное гуляние» продолжило жизнь.
Фестиваль ледяных фонарей прошел всего четыре раза, а потом его закрыли в связи с «культурной революцией». Его тоже занесли в список серьезных преступлений Жэнь Чжунъи, предъявленных деятелю в ходе публичной критики. Цзаофани обозвали фестиваль «сборной солянкой, пропагандирующей феодализм, капитализм и ревизионизм», заявив, что вырезать Золотого жеребенка все равно что молиться золотому тельцу, а лепить бога Долголетия – превозносить выживальщичество. Даже стихотворную фразу «славят принца Жэнь» сочли «прославлением бандитского главаря Жэнь Чжунъи», а ее автор Чжоу Вэньсюань был замучен до смерти во время публичной критики и погиб, несправедливо обвиненный.
В благоприятной атмосфере политики реформ и открытости харбинские ледяные фонари вновь зажглись. В 2014 году проводился уже сороковой по счету фестиваль. Каждый год на него приезжают по несколько миллионов китайских и иностранных туристов, это самая первая, масштабная, популярная и авторитетная выставка ледяных скульптур с самой длинной историей существования. Она стала яркой и прекрасной визитной карточкой как Харбина, так и всего Китая.
Чемпион среди всех жертв публичной критики
16 мая 1966 года ЦК КПК принял Директиву 16 мая, и на Китай обрушилось страшное бедствие – «Великая пролетарская культурная революция». Жэнь Чжунъи, который на тот момент был членом постоянного бюро Хэйлунцзянского провинциального парткома, постоянным секретарем секретариата этого парткома и первым секретарем Харбинского горкома, «разоблачили» еще в самом начале «культурной революции». Его признали «одним из самых матерых харбинских руководителей-каппутистов[45]», он стал первым во всей Хэйлунцзян секретарем провинциального комитета партии, кого схватили и подвергли публичной критике. Рано утром 26 августа 1966 года в дом Жэнь Чжунъи вломились с обыском, его самого арестовали и посадили в грузовик. Всю дорогу они скандировали «Бунт – дело правое». Машина приехала в харбинский район Даовай, на стадион Бацюй, переименованный в Площадь хунвэйбинов. Здесь проходил мобилизационный митинг «Огонь по штабам»[46], присутствовало более ста тысяч человек (с. 41).
В тот день палящее солнце висело высоко в небе. У трибуны стояли публично осуждаемые, каждый с большой табличкой «Бандит» на груди: второй секретарь провинциального комитета и губернатор провинции Ли Фаньу, секретарь провинциального комитета и заместитель губернатора провинции Ван Илунь, а также другие руководители (с. 42, 43). Недавно переведенный в Хэйлунцзян новый первый секретарь провинциального парткома Фань Фушэн выступал с речью в поддержку революционных действий цзаофаней.
Жэнь Чжунъи в это время сидел в первом ряду отлитых из цемента мест для зрителей. Вдруг нарочито громко выкрикнули «Жэнь Чжунъи», и цзаофани, отнимая друг у друга микрофон, стали надрывать связки: «Президиум собрания постановил разоблачить ревизиониста Жэнь Чжунъи!» И тут же зрители грянули хором: «Долой бандита Жэнь Чжунъи!»
Жэнь Чжунъи спокойно встал. Двое крупных мужчин, заранее севших справа и слева от него, вытащили его на сцену и приготовили для него деревянный складной стул. На этом стуле трудно было устоять: чуть накренишься вперед – ударишься лбом о пол, отклонишься назад – упадешь вместе с ним, а устанешь стоять ровно и немного пошевелишься – все равно упадешь с него. Хунвэйбины повесили на шею Жэнь Чжунъи большую табличку с надписью «Бандит Жэнь Чжунъи» и хотели надеть ему на голову бумажный колпак в целый метр высотой. Но обхват головы у колпака оказался слишком маленький, и они порвали этот «головной убор», пытаясь натянуть его на Жэнь Чжунъи. Сзади к колпаку приладили веревочку и заставили Жэнь Чжунъи крепко держать ее обеими руками (с. 42, 43).
Принесли тазик с разведенной тушью, принудили Жэнь Чжунъи окунуть туда руки и измазать себе лицо. Затем, решив, что он измазался недостаточно, подняли тазик высоко и выплеснули тушь в согнувшегося под углом в 90° Жэнь Чжунъи. Его лицо тотчас же стало черным как смоль, вонючая тушь попала в глаза, ноздри, капала с щек и кончика носа. Затем на трибуну вскочил человек с кистью в руке, обмакнул эту кисть в тушь и написал сзади на белой рубашке Жэнь Чжунъи «Бандит». Некоторым и этого показалось мало, и они, решительно схватив наполовину полный тазик, вылили его Жэнь Чжунъи за шиворот. Тушь потекла по спине и груди, дошла до талии и устремилась по ногам к ступням. Белая рубашка покрылась черными пятнами, на серых брюках проступили подтеки. А собравшиеся вокруг безумствовали и, размахивая кулаками, громко кричали: «Долой Жэнь Чжунъи!» Присутствовавший на трибуне фотокорреспондент «Хэйлунцзян жибао» Ли Чжэньшэн, который ранее много раз запечатлевал Жэнь Чжунъи во всевозможных общественных местах, видя, как позорят прежде столь уважаемого секретаря провинциального парткома, испытывал ужас и сострадание, но нажимал на спуск затвора, чтобы зафиксировать эти страшные мгновения для истории (с. 108, 109).
Жэнь Чжунъи едва держался на ногах, покачивался вперед-назад, но не издавал ни звука. Он постоянно говорил себе: «Не падать! Нельзя допустить, чтобы они посмеялись надо мной, нельзя уронить свое достоинство! Держись, держись, не смей покоряться предателям!» Жэнь Чжунъи мучили более трех часов, но он твердо стоял на ногах и не упал.
В полдень солнце совсем раскалилось. Цзаофани усадили Жэнь Чжунъи в грузовик и под конвоем отвезли домой. Вернувшись, он тихо постучался в дверь сарайчика, что стоял на заднем дворе. Дома были только Ван Сюань и младший сын Жэнь Кэлэй, учившийся тогда на первой ступени средней школы[47]. Жэнь Кэлэй в это время измельчал корм для кур и, услышав голос отца, поспешил открыть дверь. Увидев отца в таком виде, он пришел в ужас и заплакал: «Па-па…»
Отец, указывая на кухню, прошептал Жэнь Кэлэю: «Не говори маме! Я пойду постираю одежду». Жэнь Чжунъи не хотел шокировать жену, поэтому быстро направился в ванную, постирал свои вещи и только после этого пошел обедать. Он спокойно сказал Ван Сюань: «Одежду покрасим в черный, и я буду дальше ходить в ней». Так они и поступили. На солнце на рубашке еще можно было разглядеть надпись «Бандит», но Жэнь Чжунъи продолжал носить ее как ни в чем не бывало.
Вскоре после публичной критики Жэнь Чжунъи с семьей выгнали из служебного жилья для работников горкома и переселили в трущобы, в маленькую комнатку без отдельного туалета. Трое членов семьи ютились на десяти квадратных метрах, некуда даже было поставить стулья и другую мебель – приходилось подвешивать их к потолку или на стену. Поскольку Жэнь Чжунъи переехал в простой жилой район, цзаофаням стало легче выгонять этого «главного ха