— Как правило, да. Если только не пишу в это время сам. Его манера заразительна, и этим он опасен. Прилипчивый писатель.
— А Достоевский разве нет? — неуверенно спросил Тоби.
— Для моего жанра — нет. Вообще-то некоторые писатели как корь. Будь я романистом, я просто не осмелился бы читать Джеймса Джойса — впрочем, слишком многие романисты им зачитываются.
— А вот Джейн Остин вовсе не прилипчива. Для этого она чересчур совершенна, — объявила Мейзи.
— Рад, что ты по крайней мере не назвала ее «мисс Остин» Ведь те, кто так величают ее потому, что высоко чтут — можно сказать, ставят выше всех других писателей, — почему-то не говорят же «мистер Шекспир».
— Эдуард, вы негодник, — бросила Аманда Феррарс, впрочем вполне миролюбиво, скорее по привычке.
Они вернулись в гостиную. Погода испортилась, а с нею и настроение Аманды. Тоби сразу подметил это и заключил, что оно подвержено внезапным перепадам. Большой кедр на лужайке вдруг словно выцвел под налетевшим ветром.
Крейн подсел к Тоби и попытался вызвать его на откровенность, однако откровенничал Тоби редко. Он отвечал вполне вежливо, но заставить его разговориться было не так-то просто.
— Что-то скучно становится, — заметила Аманда. — Эдуард, скажите что-нибудь остроумное.
Крейн повернулся к ней.
— Но я вовсе не остроумец. Разве что в том смысле, как это понималось в семнадцатом веке; впрочем, теперь такого остроумия не признают.
Видно было, что он относится к хозяйке дома с уважением, но помыкать собой не позволит. Как ни говори, из всех ее львов он самый знаменитый и рычать по заказу не собирается — а может, и вообще никогда не рычит.
— Мама, — встрепенулась Мейзи. — Ты хочешь заставить Эдуарда прыгать через обручи? Но он не из таких.
— Итак, на что вы можете рассчитывать? — спросил Крейн, обращаясь к Тоби.
— На приличный диплом. Не более того.
— А писать не собираетесь?
— Пожалуй, я не прочь попробовать свои силы.
— Но вы понимаете, что это значит? Регулярно, изо дня в день, столько-то часов отсиживать зад. И не ждать вдохновения, потому что оно не приходит никогда. Троллоп такие вещи понимал и говорил о них прямо, а его за это презирали.
— Но Тоби и так работает очень регулярно, изо дня в день, — сказала Мейзи. Ей до того хотелось выставить его перед всеми в наилучшем свете!
— А вообще-то идея насчет Сен-Жюста неплоха, как во всех идеях Аманды, в ней что-то есть.
Тоби вдруг почувствовал благодарность к этому человеку за его заботливость и участие.
— Раз вы так считаете, я попробую, — пообещал он. — Только не сейчас.
— Вот видите, я «запускаю» людей, — объявила Аманда. Настроение у нее явно поднялось. — Не вздумайте это отрицать.
— А я и не отрицаю, напротив, — возразил Крейн.
— Надеюсь, мне удалось «запустить» и вашу маму, Тоби. Только, разумеется, сперва я должна посмотреть ее картины.
— Ее будет трясти от страха, когда вы станете их смотреть, — сказал Тоби, и Крейн метнул на него острый взгляд.
— Почему? — спросила Аманда, явно довольная. — Разве я нагоняю на людей страх?
Но Тоби увильнул от прямого ответа:
— Ну, может, на некоторых… — сказал он, и Крейн снова посмотрел на него.
— Но только не на вас! — бросила Аманда, подавшись к нему.
— А мне бы и не хотелось, чтобы вы считали, будто я боюсь вас. Вы очень добры ко мне, — сказал Тоби. — И потом — не знаю, удобно ли говорить об этом, — но ленч был просто чудесный.
— Смотри-ка, Эдуард, у вас с Тоби много общего! — воскликнула Аманда. — Нет, говорить об этом вполне удобно. Просто не понимаю, какой смысл продумывать до тонкостей завтрак или обед, если люди не получают от них удовольствия. Тоби, выражаю вам свое одобрение.
И Тоби невольно почувствовал себя польщенным. Впрочем, он вовсе не жаждал, чтобы одобрение ее было чересчур горячим — ведь вообще-то он еще не решил насчет Мейзи окончательно. Теперь он ясно понимал: и сама Мейзи, и ее мать принадлежат к числу имущих. По его понятиям, они богачки. Но зачем связывать себя раньше времени? Ведь ему еще предстоит завоевать мир! Тоби поблагодарил хозяйку и сказал, что ему пора ехать.
— Но это невозможно, — возразила Мейзи. — Поезд будет только в пять. Давайте сыграем в буриме.
До этого он и понятия не имел, что она питает пристрастие к салонным играм. Но, по счастью, не растерялся — что ж, он тоже в грязь лицом не ударит.
— Я не мастак по этой части, — объявил Крейн. Потом протянул Тоби бумажку с такими словами:
топор
нож
ложь
укор
Тоби взял ее и быстро написал:
На телку обрушил я топор,
А уж потом взялся за нож.
Право же, это совсем не ложь;
Вопль ее — вечный мне укор.
Потом пустил свой опус по рукам, и он вызвал шумное одобрение.
— Бойня, — сказал Крейн. — Что ж, очень складно. А я-то думал, что загнал вас в угол.
— Да он сокровище! — Аманда так и сияла.
В буриме они играли до самого чая, и Тоби немножко выдохся. Но все-таки чувствовал, что все идет хорошо: он пускает в Хэддисдоне корни. Такого рода игры ему по плечу — и всякий раз, как понадобится, он будет на высоте.
После чая — весьма обильного — он поднялся, чтобы попрощаться, и тут Крейн сказал ему:
— А вы далеко пойдете.
— Благодарю вас, сэр.
— Ценю столь несовременную учтивость, но здесь я просто Эдуард.
— Спасибо, мистер Крейн, — ответил Тоби, — пока я не могу называть вас по имени, как-то не выговаривается.
Он и сам понимал, как обаятелен в этой своей почтительности.
— Надеюсь, скоро сможете.
Волшебный день подошел к концу Тоби поблагодарил хозяек и откланялся.
— Еще увидимся, — сказал Крейн.
Тоби понимал, что это успех. Мейзи отвезла его на станцию, и тут он поцеловал ее — более долгим поцелуем, чем собирался.
— Все было чудесно. Мне нравится твоя мама.
— А мне твоя.
— И еще мне нравится Эдуард Крейн. Внешне я таким его себе, в общем, и представлял, но как человек он куда симпатичней, чем я думал, и не такой замкнутый.
Подошел поезд-тихоход, который отвезет его в Кембридж мимо реки и прелестных деревушек. Тоби махал Мейзи до тех пор, покуда она не скрылась из виду.
7
В последующие две недели Мейзи занялась делами миссис Робертс вплотную. Они обменялись письмами. Мейзи дважды приезжала к Робертсам, оба раза одна, без Тоби (он и вправду трудился не покладая рук), и во второй раз вернулась с победой — привезла с собой еще пять картин три — на холсте, две — на сухой штукатурке, она доставила их прямо в галерею и сказала Тоби, чтобы он при первой возможности сходил посмотреть.
— Потом нам надо будет отвезти все картины багетчикам, чтобы их как можно скорее вставили в рамы. Филлипсы — очень славные люди и берут недорого.
Все это было Тоби крайне неприятно. Нечего ей вмешиваться в сугубо личные дела его матери — пока он сам не решит, что у нее есть на это право. Беспокоил его и разговор о рамках. Он прекрасно понимал, что мать об этом вряд ли подумала, стало быть, Мейзи намерена все расходы взять на себя. А такого позволять ни в коем случае не следует. У него кое-что отложено, если говорить точно — пятьдесят фунтов тринадцать шиллингов и четыре пенса, они и пойдут на рамки, вот так. Он объявил ей это незамедлительно, весьма решительным и уверенным тоном. И от этой его решительности она растерялась.
— Тоби, но столько денег не потребуется. Мы хотим, чтобы рамки были самые простые, узенькие, деревянные — белые или вообще некрашеные. Взгляни на картины, и тебе все станет ясно.
Он пошел с ней в галерею и, увидев новые работы матери, в самом деле был потрясен. Так же, по-видимому, как и владелец галереи. Тот сразу объявил:
— Ваша матушка — поразительная художница.
Миссис Робертс прислала две сценки в парке, одну уличную сценку и два натюрморта — цветы; тут мать пустилась на хитрость, понимая, что вазы или чаши ей как следует не выписать, она дала их лишь намеком, а все внимание сосредоточила на цветах. Получилось несколько необычно, но сильно. Вообще работоспособность у миссис Робертс была редкостная: картину она писала за два дня, не больше, а иногда и за один. Вот и сейчас она пообещала Мейзи написать за неделю еще три. Всего, значит, их будет четырнадцать. Тоби подумалось, что сценки в парке, уже виденные им, вдруг приобрели странное свойство: сперва они бросаются в глаза, а потом их почему-то перестаешь замечать. Интересно, придется ли матери по вкусу, если ей нацепят ярлык примитива — она и слова этого, пожалуй, не знает, потому что теперь его употребляют неверно. Мысль о выставке не только подхлестнула ее творчески (она стала писать еще самобытнее и талантливей), но и разожгла в ней честолюбие. Знать бы, как отнесется к этой затее отец…
— Завтра я заеду, — обратилась Мейзи к Дриффилду, — и отвезу все это багетчикам. Эффектные рамы нам ни к чему — они будут только отвлекать внимание от самих картин.
Дриффилд почтительно согласился с нею.
Когда они снова вышли на улицу, Тоби заставил Мейзи пойти с ним в кафе, хотя она и отказывалась, ссылаясь на то, что у нее нет времени.
— Да и откуда тебе его взять? Слишком много ты его тратишь на мамины дела. Пожалуйста, не сочти меня неблагодарным, но если так будет продолжаться, ты завалишь выпускные.
Мейзи недоуменно подняла брови и спросила, почему он с ней так суров.
Он снова заговорил о рамах.
— Слушай, я в таких делах совершеннейший профан. Но у меня есть пятьдесят фунтов, и я намерен их выложить, если только этого хватит, и давай-ка без споров, малыш.
— Но столько денег не потребуется, — возразила Мейзи и тут же послушно добавила: — Впрочем, раз ты решил платить сам, будь по-твоему. — Вид у нее был покорный, но, как ему было известно по опыту, это вовсе не означало, что она готова подчиниться. — Я скажу им, чтобы счет послали тебе.