Что ж, может, она и намерена договориться с багетчиками у него за спиной, но уж об этом ему и словом не обмолвится, а раз так — пускай. Как бы то ни было, большую часть расходов он покроет сам.
Тут Мейзи сказала, что в ближайшие дни картины посмотрит Аманда.
— Мама может быть в этом деле очень полезна, но должна тебя предупредить, если они не взволнуют ее, она палец о палец не ударит. — Мейзи усмехнулась. — Вот видишь, я тоже могу быть суровой, когда захочу.
— Суровая киса, — сказал Тоби.
Вскоре он получил от матери письмо.
«Твоя Мейзи — очень славная девушка и очень добрая. Но мне бы не хотелось доставлять ей хлопоты. Папа тоже считает, что это ни к чему. По правде сказать, сдается мне, вся затея ему не по душе. Он боится, что я переоценю свои силы, а потом разочаруюсь. А тут еще история с деньгами. Во что станут эти рамки? Мне как-то не верится, чтобы хозяин галереи заплатил за них из своего кармана».
Нет, подумал Тоби, хозяину платить не придется — ни за рамки, ни за вино и сыр для вернисажа, ни за отпечатанные в типографии пригласительные билеты, ни за рекламу — что бы там для нее ни потребовалось. Эх, жаль, что он совершенно несведущ в такого рода делах. Но мать надо успокоить; и он написал ей, что у него кое-что отложено и о рамках он позаботится сам.
На это она возразила — даже довольно сердито, — что у нее тоже кое-что отложено, о рамках позаботится она. Тоби ответил сдержанно: в таком случае он возьмет на себя часть расходов, а, если ей хочется, за остальное пусть платит она. Вообще он понятия не имеет, во что это обойдется (сперва он написал «все это», но потом слово «все» вычеркнул).
На следующей неделе в пятницу, как и было договорено, галерею почтила своим присутствием Аманда. Тоби вместе с Мейзи встречал ее у дверей и видел, что прибыла она в своей собственной машине с шофером. На Аманде был ярко-красный костюм с меховым воротником и весьма экстравагантная шляпка в тон.
— Ну так, mes enfants[15], — сказала она. — Показывайте.
Дриффилд, который вообще-то знал, кто она, встретил ее, словно вдовствующую королеву.
Он почтительно выносил одно полотно за другим, и, к ужасу Тоби, каждое она встречала хмурым взглядом. Потом она попросила Дриффилда расставить их все вдоль стены и, опустившись на корточки, принялась их разглядывать. Ее выпуклые глаза блестели.
— Да, — проговорила она. Потом: — Да и еще раз да, это талант, хоть и необычный. — Она вдруг повернулась к Тоби. — Считайте, что вас тут нет. Я не могу исходить в своих оценках из личных отношений. — В голосе ее были покаянные нотки, и это напугало Тоби еще больше. Ему казалось, что она рассматривает картины бесконечно долго. Наконец Аманда повернулась к Дриффилду и проговорила кокетливо-детским голоском: — Можете прикрепить красную звездочку сюда. И вот сюда. Для почина.
Это означало, что она покупает одну из уличных сценок и сценку в парке — по тридцать фунтов за каждую. Дриффилд просиял. А Аманда вновь принялась рассматривать картины. — И еще — вот этот натюрморт, цветы. Имей в виду, — обратилась она к Мейзи, — что плачу за него не я. Платит Эдуард. Это будет хорошо смотреться в его квартире — там вообще не те картины, какие нужны. И я заставлю его постепенно их сменить.
— Миссис Феррарс… — начал было Тоби, совершенно оглушенный.
Но Аманда не дала ему договорить.
— Неужели вы думаете, я купила бы работы вашей матери, если бы они того не стоили? — набросилась она на него. — Я благотворительностью не занимаюсь. Да люби я вас больше всего на свете, — добавила она с неожиданной сентиментальностью, — все равно я бы не купила вещи, которая мне не нравится, даже рискуя уязвить вас этим до глубины души. Просто не смогла бы.
Был в ее голосе призвук тщеславия, но в то же время и полнейшей искренности. Она и в самом деле ни за что на свете не купила бы плохой картины — разве что художник пропадал бы от нужды, но даже и в этом случае ничто не заставило бы ее повесить купленную картину у себя в доме.
Наконец Аманда со стоном поднялась.
— Ноги затекли, — пояснила она.
Дриффилд на радостях пригласил всех выпить.
— Я бы с превеликим удовольствием, — сказала Аманда, — но неудобно заставлять шофера ждать. — Она потрепала Мейзи по плечу. — Если вы с Тоби находите, что тут есть, что спрыснуть, ступайте и спрысните.
— Конечно, спрыснуть следовало бы, шутка сказать, — вставил Тоби, — но я считаю, Мейзи надо поскорее вернуться в колледж и засесть за книги. Она и так немало для нас потрудилась.
— Для кого это для «нас»? Ах, для вас и вашей мамы… Мне бы хотелось с ней познакомиться. Ну, познакомимся на вернисаже. Мистер Дриффилд, ведь он пройдет успешно, да? Дайте мне только знать, если я могу еще что-нибудь сделать.
Она стремительно вышла, и Тоби вдруг почувствовал острую ненависть к ней: распоряжается ими обоими — и им, и матерью, — а сама ни в чем, ни черта не смыслит. Но потом его захлестнуло теплое чувство к Аманде и стало стыдно за минутную вспышку.
— Ты терзаешь себя, — сказала Мейзи, когда Аманда уехала. — А зря. Мама никогда не делает ничего такого, о чем могла бы потом пожалеть. И мы обязательно это дело отпразднуем!
На другой день случилось небывалое: Тоби получил письмо от отца.
«Дорогой сын,
я маленько беспокоюсь за нашу маму. До того она переживает из-за этой самой выставки, прямо боюсь, как бы не свалилась. Заработалась совсем — и как только глаза выдерживают, не знаю. Хорошо ли у нее выходит — судить не мне, да только я все думаю: понимает ли твоя Мейзи, что затеяла? Ведь маме придется теперь водить знакомство с разными важными и шикарными господами, а она с такими сроду не зналась — вот только когда была в служанках, но это совсем другое дело. Она мне не очень-то много рассказывает, но я так понимаю, тут потребуются кое-какие расходы. Вот мне и желательно бы знать, какие именно. Кому-то надо же и о деле подумать. Мне твоя Мейзи по душе, девушка она, по-моему, хорошая, только сама не понимает, какую заварила кашу. А какое твое мнение, получаются у мамы эти ее картины или нет? Ты-то, наверное, в этом разбираешься. Может, мое беспокойство и напрасное, но только оно меня точит.
Тоби постарался ответить как можно дипломатичней, упомянул между прочим, что никаких расходов не предвидится; это, пожалуй, было неосторожно с его стороны, но он просто не мог придумать, как вывернуться иначе. Сообщил отцу, что, по мнению людей понимающих, картины у матери хорошие, да и сам он считает, что как бы там ни было, а ей надо попытать счастья. «Ты тоже приезжай на выставку, если сможешь ненадолго оставить киоск». (Ведь так или иначе, решил Тоби, все они скоро узнают его подноготную, и терять ему нечего.) «Никакой каши Мейзи не заварила. Она понимает, что к чему, и, если бы не была уверена, что дело выгорит, не стала бы ничего затевать, чтобы маме не пришлось разочаровываться. Несколько картин уже продано — в общей сложности на семьдесят фунтов».
Отправив письмо, он пошел к Бобу выпить чаю — вот уже недели две они виделись лишь мельком, на ходу, и Тоби толком не знал о его житье-бытье. Боб оставил за собой комнату в колледже и много работал в лаборатории, а вечерами шел в дом Чемпиенов.
У Боба он застал Риту и Эйдриана. Ритина беременность пока была незаметна — только налилась грудь да слегка располнела шея. Хорошенькая, женственная, она ловко управлялась с треснутыми чашками и щербатым коричневым чайником из холостяцкого хозяйства Боба.
— Да-а, не часто вы здесь показываетесь, — упрекнула она Тоби.
— Но и вы тоже. Как самочувствие?
В ответ Рита пустилась в подробности весьма интимного свойства — застенчивостью она не отличалась. А он, Тоби, еще считал ее умной! Нет, она просто хитрая, вот это будет точнее. Эйдриан очень смутился — так бывало всякий раз, как кто-нибудь упоминал, хотя бы косвенно, о чем-то имеющем отношение к сексу. Тоби догадывался, что проблемы эти вовсе ему не чужды, но самая мысль о них вызывает у него страх.
Потом Рита столь же откровенно заговорила об их финансовых затруднениях.
— Впрочем, если у Боба будет полный порядок с выпускными…
— Будет, — заверил ее Эйдриан.
— …нам станет легче. Он сможет получить работу.
— Думаю, вскоре он получит научную работу в университете, — подхватил Эйдриан. — Ему это на роду написано.
— Чего зря болтать раньше времени, — смущенно отмахнулся Боб. Он-то совершенно точно знал, на что может рассчитывать, но боялся сглаза.
— Это было бы замечательно! — воскликнула Рита. Самой ей такая возможность не приходила в голову, а Боб считал, что говорить об этом пока не следует. — Ну, а у вас как дела, Эйдриан? — И она метнула на него взгляд из-под опущенных ресниц.
— У меня? Одолеваю очередные барьеры. Но планы мои не изменились.
— Боб называет вас за глаза «отец Стедмэн». Ой, господи, может, я зря проболталась?
— Почему же, таковы мои безудержно честолюбивые замыслы, и вы просто сказали о них во всеуслышание, — ответил Эйдриан и поглядел на нее без улыбки.
— Я уверена, вы добьетесь всего, чего хотите. Правда, Боб?
— Думаю, да, — подтвердил Боб.
— А вы Тоби? Что вы молчите? До чего скрытный — форменная устрица.
Держалась она довольно бесцеремонно — то была бесцеремонность хорошенькой женщины, весьма в себе уверенной.
— У меня безудержного честолюбия нет. Доползти бы как-нибудь до финиша, и все.
— Вот я себе представила: вы священник, — задумчиво сказала Рита, обращаясь к Эйдриану — Да мы тогда и заговорить с вами не посмеем!
— Но священники для того и существуют, чтобы с ними говорили. И люди иногда с ними все-таки разговаривают.
— А я бы не решилась — из страха. Все время чувствовала бы себя грешницей или вроде того. Отец с матерью посещают церковь не особенно усердно.
— Боюсь, что в этом они не отличаются от подавляющего большинства, — сказал Эйдриан. — Единственное, на что можно надеяться, — это заронить в душу интерес к религии, заставить их задуматься.