— Мой брат Айвор, — объявила Клэр обычным уверенным тоном. — Он терпеть не может своей клички, но рано или поздно все на нее переходят. Пусть только он сперва к тебе попривыкнет. Перчик, это Тоби Робертс, мой теперешний друг.
Перчик пожал Тоби руку.
— Клэр говорит, вы историк. Хотелось бы мне хоть немного знать эту самую историю.
— А я и сам не очень хорошо ее знаю. Историк я, в сущности, начинающий.
Когда Перчик отошел к стойке за пивом, Клэр сказала:
— Его все так обхаживают!
— Представляю себе.
— Титул, — пояснила Клэр, следуя ходу мыслей самого Тоби и тут же давая это понять в своей неприятно откровенной манере. — А к тому же впереди маячат изрядные денежки; впрочем, и мама и папа оба в прекрасной форме. И вообще не знаю, что бы я делала без них обоих. Но понимаешь, им решительно наплевать на то, чем я занимаюсь. Порой мне кажется, они с легким сердцем бросили бы меня где-нибудь прямо при рождении и оставили на произвол судьбы, а вот Перчик должен делать то, что ему велят. Он, видишь ли, «продолжатель рода». Между прочим, он учился в Нью-колледже, изучал античность, так что не давай себя одурачить, он ведь только прикидывается идиотиком. Сдал вполне сносно первый экзамен на степень бакалавра и вдруг — с некоторым опозданием — перемахнул из Оксфорда в Сандхерст: вот там он почувствовал себя как рыба в воде.
Прежде чем Тоби успел рассмеяться — Клэр рассказала все это так живо и образно, — вернулся Перчик, неся кружки с пивом.
— Skål![36], — сказал он и глянул поверх пивной пены на Тоби внимательными синими глазами. — Значит, пишите докторскую?
Видимо, Клэр всем с ним делится и переписываются они регулярно, решил Тоби.
— Не знаю только, допишу ли.
— Должны дописать, — заявил Перчик с неожиданной напористостью. — Так не годится — начинать дело, а потом бросать на половине. Я-то знаю. Но мне удалось полностью переключиться на армию, и она стала моей жизнью, хоть я и понимаю, что, в общем-то, будущего у нее нет.
— Войны вроде той, что мы вели с Наполеоном в Испании, сулили бы ей более блестящие перспективы, а? — бросил Тоби, и Перчик улыбнулся широкой и радужной улыбкой, такой же, как у сестры.
— В Германии мы сейчас только попусту переводим время. В нас там больше не нуждаются. Щеголяем в военной форме, устраиваем парады. И все это во имя чего-то, что уже отошло в прошлое.
Клэр откинулась на спинку стула, стараясь всем видом показать, что восхищается братом, а может, она и в самом деле им восхищалась.
— Знаете, — продолжал Перчик (может быть, перед другими он и разыгрывал кретина, но с Тоби такой игры явно не вел), — был я одно время на Дальнем Востоке, правда недолго. И вот на Малакке брожу как-то по кладбищу, смотрю — столько английских фамилий: военные, врачи, священники, торговцы. Тут меня осенило: а ведь наши деды, при всех их недостатках, были куда лучше нас. Мужества было больше — может, они находили ему не самое лучшее применение, но факт: в мужестве им не откажешь.
Тоби, хоть ему все еще трудно было отвлечься от мыслей о событиях этого дня, сказал:
— Помню, смотрел я как-то ночное шоу, там высмеивались люди викторианской эпохи. И вдруг какой-то парень рядом со мной — он был явно под мухой — как заорет: «Эй, кончайте этот обзвон! Да мы им в подметки не годимся!»
— А все же, — возразил Перчик (Клэр слушала их разговор с явным удовольствием), — не следует разводить вокруг них сантименты. Ядра наших орудий разрывали людей на куски. Были у нас и генерал Дайер, и его пресловутый «приказ о ползанье на животе»[37]. Но до этого мы проложили магистрали и железные дороги, оросили земли и создали действенный государственный аппарат. Мне нравится тешить себя мыслью, что когда мы совершали торжественный церемониал исхода из Индии, там бурно ликовали не только потому, что мы уходим; что в какой-то, пусть малой, степени это было признанием того хорошего, что мы сделали. Может быть, я, конечно, и ошибаюсь.
Он посмотрел на часы.
— Успеем пропустить еще по кружке, и я пошел купаться в этих самых сантиментах. Хорошо еще, что туда не допускаются женщины: не хотелось бы мне видеть, какая физиономия была бы у Клэр, окажись она там.
На этот раз за пиво заплатил Тоби.
Перчик очень ему понравился. В каком же обличье предстает он перед другими, если его считают балбесом? Да, в этом семействе каждый носит какую-нибудь личину. Исключение, видимо, составляет лишь леди Ллэнгейн.
24
Длинное письмо от Эйдриана:
«Дорогой Тоби, мне здесь ужасно плохо и необходимо с кем-нибудь поделиться. Обычно делятся с тобой — ты ведь так хорошо все понимаешь; должно быть, потому на тебя и наваливаются со своими бедами все твои друзья, в том числе и я, хотя мне никак не хотелось бы, чтобы из-за моих жалоб ты примчался в Линкольншир или выкинул какую-нибудь глупость в этом духе.
В нашем приходе семьсот человек, но мы вынуждены обслуживать еще два. Отец Ситон, по-моему, очень болен, хоть и старается скрывать это от окружающих. Он служит только одну воскресную службу. Все остальные приходится делать мне, и признаюсь честно (хоть и понимаю, что с моей стороны это проявление слабости), что дал бы отсечь себе оба уха, лишь бы иметь возможность раз в неделю полежать в постели до девяти утра.
К счастью, у нас есть старая-престарая машина, и, когда нужно ехать в какое-нибудь отдаленное место, я пользуюсь ею, а по нашему приходу разъезжаю на велосипеде. Мама моя — святой человек, и мне думается, ее в самом деле причислили бы к лику святых, сумей она сотворить парочку чудес. Почти все время она одна, лишь изредка к ней зайдет перекинуться словом отец Ситон, когда у него есть к тому расположение, а так она без конца читает — проглатывает от корки до корки все книги Лондонской библиотеки.
Опишу тебе самую комичную из своих недавних бед (вот назвал я ее комичной, и во мне возроптала совесть — может быть, ничего тут смешного нет?). Одна из моих прихожанок, некая миссис Аллен, вбила себе в голову, будто одержима дьяволом. Откопала, наверное, во время дешевой распродажи на каком-нибудь благотворительном базаре затрепанный детектив на эту тему и вообразила себе ни много ни мало, что в нее вселился дьявол.
Она вынудила меня к ней приехать, угостила чаем и тминным кексом (видишь ли, священнослужителям приходится есть, что бы и в котором часу им ни предложили, потому, что они не знают, когда и где удастся поесть в следующий раз), а затем стала просить, чтобы я изгнал из нее дьявола! Я, конечно, ответил, что не гожусь для такого дела, но, если она хочет, готов вместе с нею помолиться. Что я и сделал. Она закрыла лицо руками, но все время поглядывала на меня сквозь растопыренные пальцы, и это было довольно неприятно. По правде говоря, я не поверил, что с ней что-то неладное. Видишь ли, мне известно, что ее муж — а он батрак и по общественному положению ниже своей супруги — погуливает на стороне, развлекается с местными девушками (полагаю, впрочем, что это вполне невинно). Из ее рассказа я понял, что припадки случаются с ней, когда муж приходит с работы, вот я и подумал, что, может быть, она просто мстит ему таким способом».
Читать письмо Эйдриана, решил Тоби, все равно что слушать его самого: он не ждет отклика. Но прочитать все-таки можно быстрее, чем выслушать, а это уже хорошо.
«Мы помолились, и она стала твердить, что в нее вселился дьявол, хотя видела, что я в это не верю. А потом закатила припадок: выгнулась, как акробатка, и стала биться о красивый валлийский буфет, все тарелки попадали на пол, — кстати, они оловянные и, значит, разбиться не могли. Интересно, устроила бы она такое, будь это кухонный шкаф с бьющейся посудой? Потом она села на пол и на губах у нее появились пузырьки — нет, это была не пена, просто пузырьки. Я не знал, что делать. Просто сидел и ждал, пока она не успокоится немного. Тогда я поставил ее на ноги, и тут она в меня плюнула, но не попала, промах, как в „Дяде Ване“; однако она, по-видимому, удовлетворилась этим. Снова села на пол и говорит: „Ну так как, станете вы изгонять из меня дьявола или нет?“
Я ответил, что запрошу епископа — это единственное, чем я могу быть ей полезен, — что у него, наверное, есть какой-нибудь священнослужитель, который специализируется на такого рода делах. Она сказала: „Я вам буду очень обязана, отец мой“, но явно была разочарована, что я не совершил положенного ритуала тут же, на месте. Как бы то ни было, мне удалось выбраться из ее дома, и никогда еще я с такой радостью не вскакивал на свой старый велосипед.
Когда я зашел к отцу Ситону, он дремал. Я рассказал ему всю историю. А он только и проговорил: „Что ж, я уверен, мой милый, вы знаете все, что надо делать“. Я ответил, что действительно знаю, но не лучше ли обратиться к епископу. Но он сказал — нет, вы и сами прекрасно справитесь. Тем наш разговор и кончился, а назавтра ко мне является муж этой женщины и говорит: „Мне про Энни и эти ее припадки все как есть известно. Вы не больно-то обращайте на них внимание. Она и сама безо всяких прекращает их, стоит ей захотеть“. Я, конечно, почувствовал себя ужасно виноватым». (Очень на тебя похоже, подумал Тоби.)
«Может, я и ошибаюсь, — впрочем, едва ли. Сразу чувствуется, что все это обман, а ее припадок, так сказать, наглядная демонстрация одержимости, — сплошное притворство. Видишь ли, такие вещи всегда вызывают и будут вызывать у меня недоверие.
Как я уже писал, это только начало рассказа о моих бедах, довольно комичное. Но есть у меня беда посерьезней — речь пойдет о другой прихожанке, некоей миссис Фликсби. Ей уже под сорок, и она очень хороша собой. Эта заходит ко мне чуть не каждый день, жалуется, что ей ужасно не повезло с мужем, и спрашивает, как ей быть. (Жалобы ее, в сущности, сводятся к одному — он каждый вечер уходит в трактир, ее с собой не берет, а этого, мне кажется, ей очень бы хотелось.) Говорит, что она в отчаянии, что очень несчастна. Спрашивает, не уйти ли ей от него — что проку длить такое неудачное супружество? Все время обливается слезами, а я вынужден утирать их, да еще своим платком. Впечатление такое, что у нее никогда не бывает с собой носового платка. „Как мне быть, разводиться или нет?“ — спрашивает она. „А чего ради?“ — спрашиваю я. „Моральное истязание — теперь это считается поводом для развода“, — отвечает она, а сама не сводит с меня глаз (они у нее очень необычного светло-голубого цвета). Отделаться от нее невозможно, а когда она наконец уходит, я чувствую себя совершенно обессиленным, будто всю кровь из меня высосал вампир. Обычно она говорит что-нибудь в таком роде: „Ах, если бы на моем пути встретился такой человек, как вы…“ И мне остается лишь разъяснять ей, что есть брак согласно христианскому вероучению.