А пока что Тоби и Клэр предавались любви. Тело ее, хоть и мраморное с виду, было на редкость умелым, и ему нравилось, что в постели она веселая. Никогда не встречал он девушки с таким железным здоровьем: просто невозможно представить себе, чтобы она слегла хоть на день, подхватила бы обыкновенную простуду. Насладившись друг другом, они садились в постели, курили, распивали вдвоем бутылочку вина. В такие моменты она бывала особенно говорлива.
— Виделась я с Алеком, — как-то сказала она, — но, господи боже ты мой, до чего у него маленький подбородок, и потом, он вот-вот уедет в Италию. Нет, ты должен с ним познакомиться. Смотреть там особенно не на что, но он далеко не дурак. Только не вздумай хвастать дипломом, потому что у него самого диплом с отличием, хоть по нем этого и не скажешь. А мне надо во что бы то ни стало съездить в Хэддисдон — ведь разрыва, по сути дела, не было, верно? Вообще мы знакомы с ними целую вечность. Аманда любит маму, дает ей накачиваться водкой сколько душе угодно…
Тоби, привязанному к близким, эти слова Клэр показались вероломством по отношению к матери.
— …хотя, должна сказать, я никогда не видела, чтобы у нее, я имею в виду маму, заплетались ноги или язык. Она изумительна на свой лад, пусть и не слишком умна. Папа ее обожает, хоть ты этого никогда бы не подумал.
Он положил руку ей на грудь, острившуюся под шелковым халатиком.
— Нет, — объявила Клэр, — на сегодня, безусловно, хватит. Вот ненасытный! Я желаю обедать. Куда пойдем?
Он любит ее, верно, за то, что с нею так легко, за то, что близость с ним — для нее удовольствие, впрочем, сам он постоянно был в состоянии готовности. Вот и сейчас, хоть она хохотала и отбивалась, он взял ее снова, но ясно почувствовал, что на сей раз наслаждение получил он один. Как бы то ни было, настроение у нее не испортилось. Она быстро оделась, и они пошли в ресторанчик, где уже не раз бывали прежде. Там они распили еще бутылку, и Тоби подумалось, что Клэр унаследовала от матери крепкую голову.
Да, он сделает ей предложение, но торопиться некуда, времени еще хоть отбавляй. И он прикинул мысленно все выгоды, которые сулит ему этот союз; хотя прежде на таких вещах не очень фиксировался — во всяком случае, сознательно. Но он знал, что пришелся чете Ллэнгейнов по душе и Перчику тоже. Теперь он, правда, сможет предложить Клэр несколько больше, чем раньше, но все же не бог весть что. Впрочем, сказал же Перчик, что в наши дни это не столь уж важно, так отчего бы не поверить ему? Интересно, какой будет Клэр лет через двадцать? Вот над этим он задумывался. Видимо, такой, как Мойра Ллэнгейн, — ну что ж, не так уж плохо. Надо надеяться, что к водке она не пристрастится, нет, не похоже: это так не вязалось бы с духом полнейшего благополучия, которым от нее веет. Главное — то, что от самого ее присутствия и у него становится хорошо на душе, хотя, надо сказать, душевное неблагополучие для него и вообще-то состояние редкое. Клэр действует освежающе, как озон.
А вместе с тем он не мог отделаться от мыслей о Мейзи, они преследовали его. Мейзи в Кембридже, Мейзи в Париже, Мейзи в Хэддисдоне. Время от времени (разумеется, когда он не занимался любовью с Клэр) мысль эта причиняла ему боль. Он вспоминал ее блестящие, словно влажные, белокурые волосы, разметавшиеся по подушке, тонкие, даже худенькие руки, росинки пота на лбу. Беда в том, что я запутался, вертелось у него в голове, но ничего, как-нибудь выпутаюсь.
Тучная нива расстилалась перед ним до самого горизонта, сверкая в благословенных солнечных лучах. Да, человек, за которого выйдет Клэр, не будет пешкой — он сумеет добиться достойного положения. Ему бросили лестницу, и он взберется по ней наверх. Кстати, надо непременно раздобыть где-нибудь балансовый отчет и хорошенько изучить его.
А Мейзи все не отвечала на его письмо. Наконец дней через десять от нее пришла коротенькая записка: «По-моему, это ни к чему. Все кончено. Может быть, когда-нибудь потом, не знаю. Но не сейчас. Привет. Мейзи».
«Привет»… что ж, формула вежливости, не более того. У него стало тяжко на душе. Вот нелепость — почему она считает, что они не могут просто оставаться друзьями? Давние и прочные узы между Глемсфордом и Хэддисдоном в конце концов все равно к этому приведут, так почему бы не возобновить отношения прямо сейчас? Он и сам не предполагал, что так расстроится.
В Глемсфорде он встретил более теплый прием.
— Так-так, рад, что у вас все прошло удачно, — сказал Ллэнгейн. — Насколько я понимаю, вы Клайву понравились, а ему мало кто нравится. Надеюсь, вам будет там хорошо.
— Тоби, — обратилась к нему Мойра, сжимая в руке неизменный стакан, — когда-нибудь вы станете биржевым магнатом.
— Еще бы, — сказала Клэр, — он будет грандиозной фигурой.
Небрежный уют обветшалого дома обволакивал его.
После обеда, когда Клэр мыла посуду, а Ллэнгейн совершал вечерний моцион, Мойра, для начала оглядевшись по сторонам, словно опасалась, что у стен есть уши, стала рассказывать ему о себе:
— А знаете, на той неделе у нас серебряная свадьба. Только не вздумайте посылать в подарок серебряную вещицу, у нас их полно — правда, мы почти все сдали на хранение: ведь здесь двери не запираются, заходи любой вор, милости просим.
Утверждение Клэр, будто язык у Мойры никогда не заплетается, было не совсем верным: сейчас он все-таки немного заплетался.
— Что ж, мы с Идрисом прожили эти годы неплохо, не хуже других. Особенно зажигательным его не назовешь, но ведь и меня тоже. Выезжать меня уже не тянет — так, копаюсь здесь и довольна. Ах, Тоби, никогда не надейтесь, что страсть будет длиться вечно. Так не бывает. Сколько она длилась у меня? Лет пять. И все. Все, черт подери. Идрис чересчур для меня хорош, я понимаю; как бы то ни было, нам надо дотянуть нашу жизнь до конца. Клэр у нас такой живчик, что я от одного ее вида устаю. Только взглянешь на нее — и сразу же тянет выпить.
И она не замедлила подкрепить свои слова действием.
— Ну, про вас-то не скажешь, что вы живчик, верно? Уравновешенный человек — так бы я сказала. Для Клэр это хорошо. Ей нужно утихомириться.
Тоби слушал.
— Тут, знаете ли, была у нее эта история с Алеком. Он ничего, ну, правда, его тоже живчиком не назовешь, и все-таки мы бы не возражали. Я часто думаю, ни Идрис, ни я вообще ни против чего не стали бы возражать. Пожалуй, в какой-то мере это основа благополучного брака. А что такое благополучный брак? Порой мне кажется, я что-то упустила. Здесь мне по душе, но я все думаю, что могла бы заняться чем-то другим. Но чем? Чем можно заняться в моем возрасте? Где-то есть яркая жизнь, и я бы могла наслаждаться ею. Вот Клэр так и делает, но ведь она молода. Скажу вам, Тоби, стареть — дело невеселое, а я старею, никуда не денешься. Понимаешь, что красота ушла — ну не то чтобы я раньше была такая уж красавица, — теряешь интерес к тряпкам и всякому такому. Все становится серым — налейте мне еще, Тоби, что-то я так устала, сил нет подняться — и год от года все серее. Идрис в своем роде человек замечательный, ничего не скажешь. Такой замечательный, такой замечательный…
А Тоби все слушал.
27
Излияния Мойры Ллэнгейн не заставили Тоби отказаться от матримониальных намерений. Пять лет страсти не так уж мало. Он и вообще-то не знал больших страстей. А к тому времени, когда у них с Клэр страсть пройдет, в их семейной жизни наступит другая фаза, приятная и прочная… Пока суд да дело, он решил написать Бобу — что-то от него давно нет вестей. И потом интересно все-таки узнать, как идет семейная жизнь у другой пары.
Боб ответил открыткой. Может ли Тоби зайти к нему в лабораторию в пятницу около половины двенадцатого? Прогулялись бы по берегу Кема, если погода будет сносная. Ему нужно много о чем рассказать.
Тоби поехал в Кембридж и явился в лабораторию друга, как тот просил. Боб сразу же ушел с ним.
— Побродим часок, потом закусим. Идет? Вид у тебя бодренький. Как дела?
Но Тоби сперва хотел узнать, как дела у Боба. К его удивлению, Боб некоторое время шел молча. Вид у него был отнюдь не бодренький: глаза измученные. Впрочем, он не выглядел удрученным.
— Люблю Кембридж во время каникул, до того здесь спокойно, — сказал Тоби.
— А у меня каникул не бывает. Как и у большинства ученых.
— Слушай, может, ты чересчур налегаешь на работу?
На этот вопрос Боб не ответил, а сказал как бы невзначай:
— Рит меня бросила.
— Быть не может! — воскликнул Тоби и тут же подумал, до чего, в сущности, нелепой бывает обычно первая наша реакция.
— Говорят тебе, бросила. Вот так, вдруг собралась и уехала недели три тому назад. Завела себе парня, и понимаешь, что странно: по-моему, он ей даже не очень нравится. Просто он совсем не такой, как я, видимо, в этом все дело. Ох, и взвились же ее папаша с мамашей!
Тоби пробормотал слова сочувствия.
— Да что там, за меня не тревожься. Мы же с ней с самого начала не ладили. А потом я вдруг узнаю, что она донимает беднягу Эйдриана письмами, вышла жуткая ссора. Все рухнуло окончательно. А тут как раз подвернулся этот парень, и она мигом смылась. Живет теперь где-то в Лондоне, точного адреса не знаю. Чувствую себя круглым дураком, понимаешь?
Листва на деревьях уже чуть заметно бронзовела под августовским солнцем. Пронизанная его лучами река была тиха и пустынна, лишь изредка проскользнет под мостами плоскодонка и снова скроется.
— А почему, собственно? Тебе же не в чем себя упрекнуть.
— Тебе что, память изменяет? Ты же знаешь, я человек, который избил жену.
— Об этом действительно пора забыть. Все уже и позабыли.
— Кроме Рит. Когда уходила, она мне еще раз хорошенько выдала. — Вдруг лицо Боба просветлело. — Знаешь, какое дело, а ведь дочку она подкинула мне.
Тоби ахнул.
— Ты понимаешь, она никогда ее не любила, не то что я. Даже и сравнить нельзя. Бросила ее, как выбрасывают за ненадобностью паршивый старый чемодан.