Ныне покойный.
Мне страшно вылезать из салона.
И страшно оставаться в салоне.
Тут сияние гаснет. Так внезапно, что я на секунду слепну: глаза пытаются привыкнуть к обычному солнцу, слегка приглушенному брезентом.
Прислушиваюсь. Вокруг тишина.
А потом – уже нет.
Какой-то звук. Совсем рядом. Звук, которого раньше не было.
Кто-то… дышит.
Олень! Дышит олень, мать его! Оленья голова вздрагивает, а из ноздрей вырывается омерзительное влажное дыхание.
Я кубарем вылетаю из машины и забиваюсь в глубь канавы, а олень начинает раздирать короткими рогами брезент. Теми самыми рогами, что порвали мне щеку, когда их обладатель летел навстречу смерти. А теперь он брыкается и скачет, скидывая с машины брезент.
И вот он уже стоит.
Шея вся переломана, ноги тоже, но каким-то образом он на них держится, и ему вроде не больно. Олень стряхивает со шкуры мух; раздается жуткий хруст, когда его шея более-менее выпрямляется. А потом он обращает взор на меня.
Его глаза светятся голубым, реально светятся, и, пока я лежу у его ног в грязной канаве, самое большее, на что я способен, – это не обоссаться.
Олень переводит взгляд на лес по другую сторону дороги, куда ушли его собратья. Осторожно и грациозно выпрыгивает из машины. Его ноги выглядят просто чудовищно, они физически не могутвыдержать такой вес…
Но ведь выдерживают. Фыркнув и тряхнув головой, олень скрывается в лесной чаще.
Глава восьмая
в которой Сатчел, Дилан и второй хипстер по имени Финн приходят в библиотеку и увлеченно ищут в книгах упоминания о Бессмертных; позднее, на похоронах Керуака, родители Сатчел обнимают дочь и позволяют ей спокойно прожить новое чувство; тем временем Бессмертные, способные проводить в нашем мире лишь ограниченное количество времени, начинают активные поиски постоянных Сосудов; они находят дядю Сатчел, который вырубился в своей полицейской машине на темной лесной дороге, где по ночам иногда происходят странные вещи; «Сандра?» – успевает произнести он, и тут же ему снимают голову с плеч (не то чтобы совсем безболезненно).
– Мне еще к немецкому готовиться, – бурчит Мередит, сидя на заднем сиденье машины со стопкой распечаток.
– Ты разве не любишь мини-гольф? – спрашиваю я.
– Никто не любит мини-гольф. Ты тоже не любишь. Просто прикалываешься.
– Вполне может быть. Хенна даже клюшку в руках держать не умеет, а идея была ее.
– Только я не понимаю, зачем ты меня с собой потащил?
Я ее потащил, потому что поодиночке – после моей встречи с зомби-оленем и смерти двух хипстеров – никто из дома больше не выходит. Мы с Джаредом теперь работаем только вместе, Мэл пока отказалась от вечерних смен в аптеке под предлогом подготовки к итоговым экзаменам, а Хенне так или иначе пришлось бы уволиться из кофейного ларька из-за сломанной руки. Наша мама все чаще ездит в столицу, планируя предвыборную кампанию, так что нам с Мэл каждый вечер приходится возить ее по кружкам и занятиям. А на выпускной (до которого осталось три недели, тик-так) мы точно идем все вместе, включая Нейтана и теперь еще Зовите-меня-Стива, потому что иначе небезопасно. Веселуха, ну!
Мэл смотрит на нашу сестру в зеркало заднего вида.
– Хорош ныть, не то останешься без «Сердец в огне».
– Мама тебя пока не отпустила, помнишь? – спрашиваю я сестренку, когда мы выезжаем на наш крошечный участок автострады. – И мы запросто ее переубедим.
– Отпустит! Я уже купила билеты и… Ой. – Мередит осекается, сообразив, что ляпнула лишнего.
Я разворачиваюсь на сиденье.
– Ну-ка, повтори!
Вид у сестрицы напуганный, и я прямо слышу, как крутятся шестеренки у нее в голове: она лихорадочно придумывает ответ.
– Мередит, – грозно произносит Мэл.
Та вздыхает.
– Ладно. Я купила билеты.
– Когда? – спрашивает Мэл.
– Как?! – вопрошаю я.
– Кредиткой оплатила, – тихо отвечает сестрица.
– Чем-чем?! – Голос Мэл режет, как острый край бумаги. Мередит молчит. – Мама выдала тебе кредитку?
– Она не моя, – оправдывается Мередит. – Она привязана к маминому счету.
– На ней стоит твое имя? – спрашиваю я.
– Ну… да, но…
– Невероятно! – с громким хохотом восклицает Мэл. – Ну и мать, я балдею!
– А что? У вас есть работа, у обоих, – причитает Мередит, – а я вообще ничего не могу себе купить.
– Тебе десять лет, Непердит, – напоминаю я.
– Хватит так меня называть! Маме просто надоело вводить номер своей карты для оплаты моих музыкальных онлайн-курсов.
– И поэтому она выдала тебе личную карту, ага, – говорит Мэл. – Самое логичное решение этой непроблемы.
– Она запретила вам рассказывать…
– С чего бы это? – злобно-непринужденно осведомляется Мэл. – Ясно же, что в нашей семье царит равноправие, так зачем скрывать?
– Я очень разумно распоряжаюсь деньгами.
– Ага, покупаешь билеты на концерт «Сердец», например.
Мередит прячет глаза.
– Деньги спишут только после концерта.
Тут мы с Мэл прыскаем со смеху.
– Билеты для членов фан-клуба были доступны всего пару дней! – начинает оправдываться Мередит. – Если бы я не купила их сразу, они бы вообще мне не достались. Вчера я нашла их в почтовом ящике. – На ее лице расцветает улыбка. – Три билета!
– Почему три? – спрашивает Мэл. – Могла бы взять два. Это дешевле, и мама бы не так разозлилась.
– Вы же сказали, что оба со мной поедете. И вообще – вместе веселей!
У меня прямо сердце сжимается: она произносит эти слова с такой простодушной и искренней любовью. Да, родители у нас отстойные, но попробуйте хоть пальцем тронуть моих сестер, и я всю жизнь буду искать способ вас прикончить.
– Рисковая ты, – говорит Мэл, съезжая с автострады (я же говорил, что участок крошечный). – Мама может и не согласиться.
– Она никогда мне не отказывает, – замечает Мередит. – В конце концов обязательно соглашается. Сама не знаю почему.
Площадка для мини-гольфа находится прямо у съезда: Мэл уже на парковке. Она выключает двигатель и без намека на сарказм или зависть произносит:
– Потому что ты лучшая из всех ее детей, Мередит.
Сестрица косится на меня.
– Неправда.
– И поэтому тебе пришлось сегодня ехать с нами, – добавляю я. – Мы боимся оставлять тебя одну.
– Папа же дома.
– Вот именно.
– Это все из-за странных штук, которые творятся в последнее время? – спрашивает она таким тоном, словно ответ ей знать совсем не хочется.
Мы с Мэл переглядываемся и сразу же, без слов, принимаем решение не врать сестре.
– Да. Из-за них.
Мередит с серьезным видом кивает.
– Так и думала.
Мы выбираемся из машины. Хенна уже машет нам здоровой рукой: она стоит у небольшого коттеджа, где выдают клюшки, а рядом с ней…
– Ой, Джаред тоже приехал! – радуется Мередит. – А это еще кто?
– Нейтан, – отвечаю я.
У первой же лунки я обнаруживаю, что даже спустя неделю при едва заметном повороте торса, необходимом для удара по мячу, на спине начинает невыносимо ныть какая-то мышца. Пока Мэл и Нейтан возятся с клюшками и мячом, Джаред тайком ее исцеляет.
– Болит? – спрашивает Хенна. Она сидит на соседней скамейке рядом с Мередит, а та спрягает немецкие глаголы.
– Уже меньше, – отвечаю я, осторожно подсаживаясь к Хенне. – Но без сюрпризов не обходится: каждый день появляется какая-нибудь новая больная мышца, о существовании которой я раньше и не догадывался.
– Такая же история, – кивает она, проводя здоровой рукой по гипсу. – Джаред здорово помог.
Он стоит рядом с Мэл и Нейтаном у первой лунки, украшенной пластиковыми динозавриками. Мэл закатывает мяч в лунку и победно вскидывает кулаки.
– С одного удара, ха! – орет она. И когда сестра успела так наловчиться играть в мини-гольф?
– Даже странно, что родители выпустили тебя из дома, – говорю я Хенне.
– Сама удивляюсь.
– Ich schreibe, du schreibst, er schreibt… – бубнит себе под нос Мередит.
– Знаешь, мне многое стало ясно… – говорит Хенна. – Ну, от того, что я чуть не умерла. Тебе тоже?
– Если честно, нет.
– А у меня прямо глаза открылись.
Джаред, Мэл и Нейтан дружно хохочут: последнему никак не удается загнать мяч в лунку.
– После шестого удара принято сдаваться, – доносятся до нас слова Джареда.
– Я сказала маме с папой, что хочу встретиться с друзьями. Они были не рады, но позволения я не спрашивала. Просто поехала, и все. Удивительно, как решительный настрой все меняет.
– Вообще-то я понимаю твоих родителей. Двоих подростков убили. И вряд ли дело этим ограничится.
Бубнеж Мередит на секунду стихает, потом возобновляется:
– Ich möchte, sie möchten…
– Вот! Именно так я им объяснила свое желание выйти из дома. Я чуть не погибла! Мы оба чуть не погибли. Но выжили. Умереть можно и дома, и на улице, с друзьями. И в Центральной Африканской Республике, если уж на то пошло.
– А-а…
– Ага.
Она смотрит мне прямо в глаза. Что означает ее взгляд – загадка.
– А у меня ничего не прояснилось. – Надо же, и как это я отважился такое сказать? – Такое чувство, что мое тело развалилось на куски. С виду-то я целый, но на самом деле кусочки держатся на соплях… Если грохнусь или задену что-нибудь – разлечусь вдребезги.
– Похоже на родничок, – говорит Хенна.
– Не понял?
– Родничок – это такое мягкое место на голове младенца. – Она стучит себя по голове. – Черепные кости у новорожденного еще не срослись полностью, иначе он не смог бы вылезти из утробы – голова бы не прошла. И на ней есть мягкий участок, родничок, который со временем твердеет.
– Действительно, похоже. Я – один сплошной родничок.
Хенна тихонько смеется. Потом берет меня за руку. И не отпускает.
– Майки… – говорит она. Нет, она больше ничего не хочет сказать, просто отмечает таким образом мое присутствие, освобождает место, которое позволено занимать лишь мне одному. Она нужна мне, нужна настолько, что сердце разрывается от боли. Будто у меня кто-то умер. Это и есть то чувство в животе, о котором все говорят? Что ж вы не предупредили, что от него так грустно?