Ее родители живут в Северной Дакоте. За семнадцать лет я видел их от силы раза четыре. Не удивлюсь, если она до сих пор их осуждает.
– Я ведь делаю это для вас, – говорит мама. – Вы думаете, что я честолюбива и хочу власти – не без этого, конечно, иначе я бы вообще не пошла в политику! – но дело не только в этом.
Даже не знаю, что ей сказать. Она никогда так не откровенничает. Никогда не признается, что ею движет что-то кроме патриотизма и желания служить своему народу.
– У тебя все нормально? – спрашиваю я.
– Видишь, твой вопрос меня даже не удивляет. Мы совсем забыли, как надо разговаривать друг с другом, правда? Отношения потихоньку меняются, эволюционируют, а в один прекрасный день ты поднимаешь голову и видишь, что все изменилось полностью и бесповоротно.
– Ты же не веришь в эволюцию.
Мама смеется. Ей-богу, смеется!
– С точки зрения политики – не верю, нет. – Она снова смотрит на меня. – Интересно, что ты обо мне думаешь? Только честно. Что я за человек, по-твоему?
Я молчу. Ох, только бы этот вопрос оказался риторическим…
– Кстати, у меня действительно все нормально. – Ага, значит, риторический. – Но впереди у меня очень важные события, сынок. Местная верхушка с ее мелкими тиранами и междоусобицами остается позади. Я стану высокопоставленным чиновником.
– И будешь вести опасные войны с большими страшными тиранами.
– Точно, – вздыхает мама. – После выборов в лейтенант-губернаторы я думала, что все кончено: так мне и сидеть в местной администрации до конца дней. Может, однажды в совет по делам школьного образования попаду или в какую-нибудь госкомиссию. И вдруг такое! Все ведь решилось в одночасье, буквальное в считаные дни. Меня ждет большое будущее.
– Если одержишь победу на выборах.
– Одержу.
Ну… да, она-то скорее всего одержит.
– Что положено делать человеку, когда его мечты начинают сбываться? – спрашивает она. – Об этом никто не рассказывает. Да, нужно следовать за своей мечтой, это понятно, но что делать, когда мечта исполняется?
– Получать удовольствие. Работать изо всех сил и по возможности не быть последней сволочью.
– Не выражайся! – Это мама только для порядка так говорит, на самом деле она не сердится. – Я ведь делаю это для вас, даже если вам порой кажется иначе. Мечты, конечно, мои, не отрицаю, но ведь я мечтала сделать мир лучше для вас.
– Только для нас – для меня, Мэл и Мередит?
– Для вашего поколения. Вам, ребятки, непросто живется, я знаю.
– Правда?
– Я хочу вам помочь.
– Правда?
– Перестань. Я тоже когда-то была подростком и прекрасно понимаю, каково вам.
– Правда? – на свой страх и риск спрашиваю я.
Мама хмурится. Бросает взгляд в зеркало заднего вида: не отстала ли Мэл?
– Я много чего видела… такого, во что и поверить-то трудно, – едва слышно произносит она.
Я сразу настораживаюсь.
– Что, например?
Она только качает головой.
– Мир опасен, Майк. Я бы хотела думать иначе, но факт остается фактом. Кругом одни опасности. Я очень волнуюсь за вас с Мэл. И мне безумно страшно за Мередит… Какое будущее ее ждет? Будет ли она в нем счастлива?
– Тебе надо отпустить ее на концерт «Сердец в огне».
– Знаю. Она это заслужила. И к тому же она будет так по вас скучать…
Лучше не принимать эти слова всерьез – они совершенно не в мамином духе. За окном, в ночи, мелькают силуэты деревьев. Я вглядываюсь в темноту (ищу голубые огни, что ли?), но ничего такого не вижу.
– Что ты видела? – еще раз спрашиваю я. – Когда была подростком?
– Ничего, – чересчур поспешно отвечает мама. – Ты подготовился к экзаменам?
– Ага. Что значит «ничего»?
– Майк, – предостерегающе говорит она, – все молодые люди допускают одну и ту же ошибку: думают, что только они видят изъяны и несовершенства мира.
– Вот и коп то же самое говорил, – бормочу я.
– Какой коп?
– А, по телику, – убедительно вру я и мысленно хвалю себя за быстрый ответ. – Взрослые тоже допускают одну и ту же ошибку: думают, что изъянам и несовершенствам мира можно не придавать большого значения, ведь подростки рано или поздно вырастут. Поумнеют. Ну да, вырастем, и что с того? Живем-то мы сейчас, как и вы.
– А что у тебя происходит? – Мама тут же навостряет уши, словно сурикат.
– Мам…
– Нет уж, выкладывай. У тебя все нормально?
– Я не то хотел ска…
– А по-моему, как раз то. Подростки бунтуют, сопротивляются родителям. Таков закон природы. Но это не значит, что мы перестаем за вас волноваться. Перестаем быть родителями.
– Папа вон перестал. Давно уже.
Тут воцаряется очень, очень нехорошая тишина. Только мне почему-то плевать.
– Ваш отец… – начинает мама и не договаривает.
– После той истории с хищением дядиных денег его как будто выключили, – продолжаю я. – И больше не включили. Но Мэл по-прежнему его любит. Так что же с ним стало? Куда он пропал?
– И почему я не могу его вернуть? Не знаю. Мне и самой хотелось узнать. Зато сегодня он был с нами.
– Процентов на сорок, угу. И самое грустное – всем показалось, что это огромное достижение.
Мама молчит и только смотрит вперед, на темную дорогу. Теперь мне стыдно: взял и испортил ей настроение в такой знаменательный день. И все-таки что же она видела, когда была подростком? Нашествие зомби? Нет, оно попозже началось. Но, может, и на ее долю что-то такое выпало? Почему мне никогда не приходило в голову, что и она могла столкнуться с чем-то непознанным и страшным?
– Ты не ответил, что у тебя происходит, – стоит на своем мама. – Мне надо знать. Я хочу знать. Политика тут ни при чем. Ты ведь мой сын!
Я молчу. Не хочу об этом говорить.
А потом вдруг беру и говорю:
– Кажется, мне опять надо к психиатру. Пусть пропишет мне таблетки.
Возникает крошечная пауза, как будто мама размещает полученную информацию в какой-то воображаемой таблице.
– Повторяется история с навязчивыми действиями? – спрашивает она.
– Угу.
– Что, настолько плохо?
– Очень, очень плохо.
Я вижу, как она переваривает услышанное. Затем кивает.
– Хорошо.
– Хорошо? – удивляюсь я.
– Ну да, – тоже удивляется она. – А как же еще?
– Ну, во-первых, твоя кампания…
– Ты разве не слышал, что я сказала? Ну, вот эту всю чушь про свирепую мать-волчицу?
– Я думал, это тебе написали – на случай, если журналюги спросят про Мэл.
– Хм. Вообще – да. Написали. Но…
– Выборы в лейтенант-губернаторы тоже были очень важным делом. Тогда-то все и пошло под откос. Так что нас можно понять: мы не на пустом месте психуем.
– Да, понять вас можно, – отвечает она через секунду-другую. – Твои навязчивые действия… они из-за выборов?
– Вряд ли. Началось еще до смерти Манкевича. Я не хочу, чтобы ты выбыла из гонки. Наверное, просто навалилось: жизнь, выпускной, перемены всякие…
И зомби-олень, ага. Только о нем я рассказывать не собираюсь. Как и об умирающих подростках. И о любви Хенны к экспериментам.
– Мы обязательно что-нибудь придумаем, – говорит мама. – Обсудим все со штабом и что-нибудь придумаем.
– А зачем обсуждать это со штабом?
– Они должны знать все, до чего могут докопаться журналисты. Чтобы при случае суметь нас защитить.
Мы уже подъезжаем к дому, и разговор на этом заканчивается. Ясное дело, всякие лишние вопросы я оставляю при себе – например, о том, каково живется семьям, в которых родителям не надо защищать детей от журналистов. Странно. Я думал, мы с мамой наконец-то говорим по-человечески и вот-вот к чему-то придем, а что в итоге? Ничего. Одно расстройство.
Когда я ложусь спать, приходит сообщение от Джареда: А костюмчик-то тебе идет, Майки!
Отвечаю: Видел, да? Ужас-ужас?
Джаред: Вся политика – это ужас-ужас.
Я: Тоже поедешь на папину прессуху?
Джаред: А не будет никакой прессухи. Он объявит об участии в Твиттере.
Я: Эх.
Джаред: А чего «эх»? Ясно же, что он недобог.
Я: Недобог?!
Джаред: Тьфу, андердог.
Я: Разве Твиттером еще кто-то пользуется?
Джаред: АНДЕРДОГИ.
Не откладывая телефон, пишу Мэл: Ты там как?
Мэл: Считаю дни.
Я: Папа сегодня молодец.
Она не отвечает.
Я: И еще мне нравится Зовите-меня-Стив.
Мэл: Мне тоже.
Кладу телефон на тумбочку, но тут же приходит новое сообщение.
Мэл: Что будет с Мередит, когда мы уедем?
Я: Все с ней будет хорошо. Она же единственная из нас, кому не нужен психолог.
Мэл: Не доверяю я людям, которым не нужен психолог.
Я: Ты вообще не доверяешь людям. Точка.
Мэл: Почему? Доверяю. Тебе.
Глава двенадцатая
в которой чувства Сатчел к принцу Бессмертных крепнут с каждым днем; второй хипстер по имени Финн чувствует, как его возлюбленная отдаляется, и вызывает ее на разговор; она произносит мудрую фразу: «Никто извне не сможет успокоить твое сердце, ты должен обрести покой сам»; Дилан, как ни странно, уважает ее личное пространство; а самое удивительное – больше никто пока не умер; хипстеры следуют всем указаниям принца и в нужное время прячутся в нужных местах; Сатчел и принц вновь целуются; он так ее уважает, что не просит о большем.
«Итоговые экзамены» – звучит угрожающе, да? Но мы особо не паримся: будущим абитуриентам все самое сложное надо было сделать заранее, дабы вузы убедились, что мы достойны стать их вечными должниками. «Итоговый» по истории США заключался в написании того самого сочинения по Гражданской войне (мы с Мэл, если помните, выбрали разные темы). К остальным тестам мы готовимся попарно прямо за обедом. Волнуюсь я, пожалуй, только за матанализ и английский.
– Вычислите предел один минус икс в квадрате, деленное на икс в четвертой минус икс при икс, стремящемся к единице.