– Пятистопный ямб, – отвечает Мэл.
– Это ты про себя?
– Минус две третьих, – отвечает Хенна.
Мы вопросительно смотрим на Джареда.
– Ага, – кивает он.
– То есть не пятистопный ямб? – издевается Мэл.
– Сама ты пятистопный ямб! – смеется Хенна. – По крайней мере, в этих туфлях.
– Потому что в них у меня как будто четыре ноги?
– Можно к вам? – встревает неизвестно откуда взявшийся Нейтан.
Вот вечно он приходит позже всех. Почему? Ладно бы приходил с кем-то – так нет же, он всегда один. Что у него на уме?
– Вот, принес свое прошлогоднее сочинение по книге «Дзен и искусство ухода за мотоциклом», – говорит он, вручая мне тетрадь. На спецкурс по английскому и литературе ходим только мы с Мэл, и вопросы по этой ужасной, ужасной книге будут у нас на экзамене, так что он нас здорово выручил.
– Спасибо, – выдавливаю я.
– Да не за что, если честно. Мне за него «четверку» поставили, и я до сих пор не врубаюсь, о чем эта книга.
– А никто не врубается, – говорит Мэл. – В этом вся суть.
– Ты ее хоть дочитала? – спрашиваю сестру.
Она медлит.
– Ну… типа.
– Слушайте… – начинает Нейтан.
– Ого! – Я листаю его сочинение. – Длинное!
– Да. В Талсе это называлось «Основы литературоведения для поступающих в вузы» – и не зря. Слушайте…
– Дай посмотреть. – Мэл забирает у меня сочинение.
– Проверь, пожалуйста. – Хенна протягивает Джареду листок с решением.
Он быстро пробегает по нему взглядом.
– Ага, все верно. Не понимаю, чего ты так нервничаешь, Хенна, – в матанализе ты шаришь не хуже меня.
– Даже Мередит не шарит, как ты, – отвечает она, хмуро разглядывая свой листок.
– Народ? – пытается привлечь их внимание Нейтан.
– Обалдеть! – восклицает Мэл. Она все еще читает его сочинение. – Я бы в жизни так круто не написала. Вот это ты мозг… В сто раз умнее меня.
– Очень сомневаюсь, – говорю.
– Это вообще что за слово?! – Она тычет пальцем в страницу.
– Закоснелость, – отвечает Нейтан.
– Много ты знаешь шестнадцатилетних, которые используют в сочинениях слово «закоснелость»? – В голосе Мэл явственно слышны панические нотки. – И почему я не использую слово «закоснелость»?
– Мне было семнадцать. А сейчас восемнадцать.
– Мне тоже, – говорит Хенна.
– И мне, – кивает Джаред.
– А мне девятнадцать! – негодует Мэл. – И я первый раз слышу слово «закоснелость»!
Мне исполнится восемнадцать в июне. Джаред старше меня всего на пару месяцев, но я как-то забыл, что в эти два месяца я буду самым младшим в нашей компании. Включая Нейтана, который по-прежнему пытается о чем-то нас спросить.
– Я хочу расписать мост, – говорит он. – Кто со мной?
Есть у нас такая традиция: старшеклассники расписывают железнодорожный мост рядом со зданием школы. Обычно пишут всякую скукоту («Джина, Джоэль и Стефани – друзья форэва» (да, да, серьезно, так и пишут – форэва)), откровенные тупости («Нарисую свое разбитое сердце…» – на этом стих заканчивается, потому что автору не хватило места) или угрозы/оскорбления («Андерсен пидор» – про нашего физрука и трудовика, который, на мой взгляд, к сексуальным меньшинствам не имеет никакого отношения). Потом эти надписи моментально замазываются и покрываются другими скучными, тупыми и непотребными надписями, но так уж принято. А когда-то было принято держать рабов и покупать жен. Традиция есть традиция.
Понятное дело, это вандализм, поэтому расписывать мост лучше в самое темное время суток. Вообще-то мы и не думали заниматься такой ерундой – мы же как раз из тех «приличных детей», ага. Джаред не стал этого делать даже со своей футбольной командой, когда они одержали победу в последнем матче (закончить сезон со счетом 2:7, йу-хууу, наши рулят!), – а уж когда речь пошла о голубоглазых копах, голубоглазых оленях и хипстерах, почти наверняка умирающих из-за голубоглазых причин, мы и думать об этом забыли.
А Нейтан возьми и предложи.
– Ты же не отсюда, – сказал я ему за тем обедом. Но поздно: я прямо увидел, как мои друзья загорелись.
– Вот именно. Я ниоткуда. У меня ничего нет. Ни традиций, ни друзей, кроме вас. А тебе я вообще не нравлюсь.
Я молчал так долго, что в какой-то момент возражать стало уже глупо.
– Короче, я просто… Не знаю… – Он пожал плечами. – Мне хочется запомнить старшие классы. Сделать что-то… старшеклассное. Чтобы пятьдесят лет спустя оглянуться и сказать: «Вот, я тоже был молодым и глупым».
Эти слова решили дело. Хенна согласилась сразу же; Мэл сказала, что история Нейтана очень грустная, а теперь ей будет еще грустнее, если мы это не сделаем; Джаред просто хмыкнул: «Почему бы и нет».
– Потому что в лесу зомби-олени, – говорю я теперь. Меня аж передергивает, хотя на улице не так уж и холодно, даже среди ночи. Мы сидим в моей машине, в миле от железнодорожного моста. – И копы с горящими глазами. И настоящие трупы.
– Нас много, – говорит Джаред с заднего сиденья, где он каким-то чудом втиснулся между Нейтаном и Мэл. Хенна сидит впереди, потому что у нее сломана рука и потому что она – Хенна. – Мы будем соблюдать осторожность.
Нейтан показывает всем свой рюкзак.
– Я раздобыл пять баллончиков! По одному цвету на каждого. Меня чуть не арестовали.
– Чуть не считается, – бурчу я.
– Серебряный, золотой, синий, красный и желтый. – Он смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Ты берешь желтый.
– Ну что, мы идем или нет? – зевает Мэл.
– Я голосую за «нет», – говорю.
– Хватит, Майки!
От презрения в голосе Хенны меня прямо крючит. Она выходит из машины. Затем на улицу выбираются все с заднего сиденья, а последним вылезаю я – и даже делаю вид, что бешусь из-за желтой краски.
Мост вообще-то не очень большой, проходит всего над двумя ветками старой лесовозной дороги. По обе стороны от него – залитые бетоном насыпи, которые тоже часто расписывают. Но мы не будем тратить на это время. Вслед за Хенной я поднимаюсь по правой насыпи, а Мэл, Джаред и Нейтан – по левой. Нам надо встать на мосту, перегнуться сверху через бетонное ограждение и что-нибудь на нем написать.
Мы дружно гремим баллончиками – этими металлическими шариками внутри, которыми размешиваешь краску.
– Белого же нет, – шепчу я. – Чтобы перекрыть старые надписи, их нужно сперва замазать белым.
– А еще можно подойти к делу творчески, – говорит Нейтан. Он уже добрался до дальнего конца моста и превращает плохо нарисованного кардинала (эта птица – талисман школы; маразм, ага; за всю свою жизнь я не видел в наших краях ни одного кардинала) в довольно симпатичного шмеля. Джаред одобрительно кивает, и мой бедный живот громко выражает недовольство.
Мэл берет темно-синюю краску, встает посередине моста, решительно перегибается и пишет поверх пухлых розовых букв, изрядно размытых дождем, пухлые синие буквы: «Опоздала на год».
– Ты правда так думаешь? – спрашиваю я.
– Ой. А я и не знала, что надо писать только то, что действительно думаешь. – Она закрывает баллончик, достает телефон и начинает писать сообщение Стиву, который сегодня работает в ночную смену.
Я перегибаюсь через ограждение: посмотреть, что нарисовал Нейтан. Рядом с его шмелем появилась ужаленная рука. «Оставь свое жало», – пишет он.
– Вообще-то пчелы умирают, если оставляют жало, – говорю я.
Хенна сердито пихает меня в бок.
– Это метафора, – поясняет Нейтан.
– Метафорические пчелы тоже умирают.
Джаред вовсю работает серебряным баллончиком, замазывая сердечко (символ вечной любви между Оливером и Шанией). Потом он берет у Нейтана золотую краску и выводит поверх непросохшей серебряной круг с какими-то отметинами.
– Это что? – спрашивает Нейтан.
– Типа мой личный знак, – отвечает Джаред.
Я вижу символ впервые, однако в тени за фонарем в конце моста уже виднеются кошачьи силуэты. Может, Джаред нарисовал знак для кошек – что-то вроде благословения? Ближе они не подходят. Чувствуют, что сейчас не лучшее время? Никто не рассказывал Нейтану про Джареда – мы даже не сговаривались, просто так решили. Да он бы нам и не поверил. Хипстеры умирают средь бела дня, но народ даже не пытается понять, в чем причина – в этих самых Бессмертных, про которых читала Мередит. Или не в них. Совершенно ясно, что они не покончили с собой.
– Ты чего такой кислый? – спрашивает меня Хенна, потряхивая красным баллончиком.
Молча пожимаю плечами.
– Мне нравится Нейтан, – говорит она.
– Знаю. Слышал про эту твою… неконтролируемую реакцию.
– И ты мне тоже нравишься, Майк. Хотя сегодня не очень, если честно.
– С ним что-то неладно. Откуда он взялся? Почему вечно опаздывает? Почему не?..
– Ревность уродует.
– Самомнение тоже! – шиплю я.
Она в ярости отворачивается и перегибается через перила, держа баллончик наготове.
И тут же делает шаг назад.
– Смотрите…
Свет фонарей сюда почти не попадает, но прямо на верхней поверхности бетонного ограждения виднеются какие-то слова.
– Это имена, – приглядевшись, говорит Мэл.
– Финн, – читает Хенна. – Керуак, Джоффри, Ирт. – Она смотрит на Мэл. – Погибшие хипстеры.
– Но почему их имена написаны здесь, где никто не видит? – недоумевает Джаред.
Я кошусь на Нейтана.
– Может, это убийцы написали! – выпаливаю всем назло. – Может, это что-то вроде доски почета с именами жертв. Самое опасное место в городе…
– Да уймись ты! – обрывает меня Хенна. Трогает начертанные простой черной краской имена.
– Смотрите, – говорит Нейтан, опускаясь на колени. У нас под ногами – множество крошечных цветов, похожих на полевые. Они устилают землю под ограждением, вдоль железнодорожных рельс.
Хенна тихонько их гладит.
– Мне кажется, это что-то вроде мемориала. О котором знают только они.
Она встает.
– Никто его не замазал, – замечает Джаред.
– И цветы никто не раскидал, – добавляет Мэл.