– Мэл…
– Майки, умоляю…
– Только не начинай, ради бога! Не надо! Хватит с нас и моих загонов, я больше не выдержу, я не могу тебя потерять, Мэл!..
Она закрывает мне рот ладонью и показывает взглядом на спящую бабушку.
– Мэл… – шепчу я, с трудом сдерживая слезы.
Я ведь уже знаю, каково это – потерять ее, пусть только на три-четыре минуты. Все остальные минуты каждого божьего дня ты живешь в постоянном страхе, что это повторится. Да, ты можешь веселиться. Радоваться жизни. Но этот страх никуда не исчезает. Он всегда с тобой.
– У меня бывают такие моменты, Майки. И у тебя бывают – причем посерьезней моих. А сейчас столько всего происходит…
– Это из-за Стива? – Я готов сломать его пополам голыми руками, если придется.
– Нет, – твердо отвечает Мэл. Потом вздыхает. – Он очень хороший. Хотя… конечно, по этому поводу я тоже немного волнуюсь. Да и тебе бы хотелось… ну, нормально выглядеть для человека, который тебе очень нравится. Даже если этому человеку плевать, как ты выглядишь.
– Мэл…
– Это как твой шрам.
Я умолкаю. Она поднимает руку и легонько, как Хенна, проводит пальцами по моему шраму.
– Только это мой шрам. Я ношу его внутри. И большую часть времени о нем даже не вспоминаю.
– Но иногда все-таки вспоминаешь.
– Мир так ненадежен, Майки, – произносит Мэл. А потом повторяет: – Время на исходе.
Мы оба опускаем глаза на контейнер с едой. Там лежит ролл в японском духе: лосось, рис, какие-то зеленые проростки. Рядом вилка. Мэл ее достает.
И протягивает мне.
Я молча беру ее и заглядываю сестре в глаза: в них застыл немой вопрос.
– У меня все будет хорошо, – говорит она. – Обещаю. Просто сделай сегодня доброе дело, хорошо? Как в старые добрые времена. Я хочу вспомнить, что это за чувство – покой.
Она говорит уверенно, однако руки и плечи у нее напряжены. Да, она не пообедала – может быть, все немного хуже, чем она думает. А может быть, немного лучше, чем думаю я. Ни то ни другое меня не радует.
– Я бы сразу сказала тебе, что дела плохи, – говорит Мэл. – Честное слово. Папе бы не сказала, маме бы не сказала, даже Мередит бы не сказала. А тебе бы сказала. Клянусь.
– Правда клянешься?
Она улыбается – так искренне, что сердце щемит.
– Правда, Майк. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Успеть по-настоящему пожить. – Она пожимает плечами (они заметно расслабились). – Это пустяк, мелкий сбой, честное слово. Но я правда очень хочу вспомнить.
Я ей верю. Действительно, такие сбои порой случаются. Я бы заметил, если бы она в самом деле нервничала – взгляд у нервничающего человека особый, сложно с чем-то перепутать. Взгляд… как у меня.
Я набираю на вилку немного риса и лосося.
И кормлю Мэл. Миссис Чой и бабуля спят, в комнате тихо, койка между ними ужасно, ужасно, ужасно пустая, но я кормлю сестру обедом. У нас с ней много общего: загоны, неврозы, одна на двоих – слегка чокнутая – семья. И знаете, это очень похоже на любовь.
– Я все еще на тебя злюсь, – говорит Хенна.
– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спрашиваю я.
– Ты меня вообще слушаешь? Я по-прежнему злюсь.
– Тогда злись на саму себя. Если бы ты сразу сказала, что идея была твоя…
– Да, я уверена.
Она в самом деле злится. Я тоже, если честно. Но сегодня она позвала с собой меня – не Мэл и не Джареда, не Нейтана, а меня. И я согласился.
– Хенна Силвен… – Тату-мастер замолкает, не в силах выговорить сложную фамилию, и молча смотрит на Хенну.
– Силвенноинен. Финская фамилия, – поясняет та.
– Сочувствую. У меня тайская – из семи слогов. Готова?
– Ага.
Хенна встает. Ей восемнадцать, поэтому она может делать со своим телом что угодно (хотя ей пришлось доказать это парню за стойкой, когда мы вошли в салон). Мне только семнадцать, но это ничего – я же не собираюсь делать себе татуировку. Вот уж чего я точно никогда не стану делать.
– Ты в самом деле хочешь татуху? Точно-точно? – раз сто спросил я Хенну по дороге сюда. – Ты ведь никогда об этом не говорила!
– Я и в аварии никогда не попадала, – ответила она.
Что она хочет себе набить – понятия не имею. И как она узнала про салон. И почему мы должны ждать именно этого тату-мастера (пока он набьет колибри на грудь какой-то тетке). В холле Хенна рассматривала каталоги с шрифтами – видимо, хочет вытатуировать слово. Но какое? Она не сказала. Предпочла вместо этого поговорить о том, как ее бесит мое поведение.
– Погоди секунду, – останавливает меня Хенна на пороге кабинета.
Она подходит к столу мастера (его зовут Мартин – очень уж старомодное имя для крутого тайца-татуировщика), и они тихо обсуждают будущую татуировку. Хенна хочет набить ее на правом боку. Она показывает мастеру бумажку, которую не показывает мне. Он кивает, что-то рисует на той же бумажке, и Хенна кивает: «Отлично!»
Наконец она подзывает меня к себе, просит сесть по правую сторону – чтобы я не видел татуху, пока она не будет готова, – и продолжает отчитывать меня за Нейтана.
– Ты бы с ним полегче, а? – говорит она, пока Мартин дезинфицирует и смазывает нужный участок кожи.
Хенна так увлеченно болтает, словно каждый день бьет себе татухи.
– Родители тебя зароют, – говорю я (тоже не в первый раз).
– Родители не узнают. Я делаю это не для них.
– Вы же в Африку едете. Наверняка увидят! Ты же будешь там купаться, загорать и все такое…
Хенна фыркает.
– Много ты знаешь о жизни миссионеров!
Мартин заносит иглу над ее боком.
– Ты собралась в Африку?
– В Центральную Африканскую Республику, – отвечает Хенна.
– Там же война сейчас.
– Вот именно, – говорю я. – И спятившие родители все равно тащат ее с собой.
– Два года назад я побывал в Танзании, Малави и Замбии, – говорит Мартин. – Столько впечатлений привез! Самая крутая поездка в моей жизни.
– В тебя там стреляли? – спрашиваю я.
– Вроде нет. – Мартин включает машинку. – Значит, так. Я не буду врать, что это совсем не больно. Но боль вполне терпимая, обещаю.
– Спасибо.
Хенна поднимает на меня глаза – в них все еще досада – и протягивает мне здоровую руку. Я беру ее и крепко стискиваю. Тату-мастер прикасается к ее коже иглой, и Хенна тихонько хмыкает, но не дергается. Нарисовав пару-тройку точек, Мартин спрашивает:
– Ну как? Хуже уже не будет, но и лучше тоже.
– По сравнению с тем, как болела моя рука, – это легкая головная боль.
– Отлично.
Мартин принимается за работу.
– Если твои предки узнают, – говорю я, – они все свалят на нас с Мэл. Скажут, ты сошла с рельс из-за нашего дурного влияния.
– Сошла с рельсов? – Хенна морщится. – Иногда ты выражаешься как старуха, Майк.
– Я выражаюсь как политик. У мамы есть речь, где она постоянно использует это выражение – в адрес своих противников, разумеется.
– А может, мне давно пора сойти с рельсов, – хмурясь, говорит Хенна. – Может, я слишком долго шла по рельсам, бл…!
– Не выражайся, – спокойно говорит Мартин, не отрываясь от работы. Мы удивленно смотрим на него. Он весь покрыт татуировками, многие из которых явно не предназначены для семейного просмотра. Он пожимает плечами. – Просто я этого не люблю. Матерятся все – так зачем же быть, как все?
Он снова вонзает в Хенну иглу. Та напрягается и вроде бы задерживает дыхание.
Через какое-то время Мартин выключает машинку.
– Один элемент закончили.
Он заправляет машинку чернилами и продолжает работу.
– И много там еще элементов? – спрашиваю я Хенну.
– Не важно, – цедит она, стиснув зубы.
По ее щеке скатывается единственная слеза. Я вытираю ее свободной рукой.
– Спасибо…
Все остальное время мы молчим. Работа занимает около часа, но я вижу, что Мартин работает на небольшом участке кожи – значит, и татуировка будет небольшой. Вообще это совершенно не похоже на Хенну, но в том-то и суть, насколько я понял. Если бы она набила себе большую уродскую татуху, то совсем перестала бы быть Хенной. Значит, это что-то небольшое и скромное. Что-то хорошее.
За весь час она только один раз опускает глаза на свой бок.
– Я и не знала, что будет кровь, – говорит она.
– Никто не знает.
Наконец дело сделано. Мартин аккуратно вытирает кровь, накладывает сверху защитную пленку и приклеивает ее пластырем.
– Месяц не плавай, – говорит он. – И на солнце лучше ее не выставляй.
– Зеркало есть? – спрашивает Хенна.
Он приносит большое зеркало, в котором отражается ее бок с новенькой татуировкой.
Под пленкой ее кожа, которую нещадно кололи и накачивали чернилами, выглядит багровой и воспаленной. Кровь начинает выступать, но я ожидал, что ее будет больше. Татуировка состоит из одного-единственного слова, написанного очень клевым шрифтом (не зря Хенна хотела попасть именно к этому мастеру).
Она снова берет меня за руку. И снова плачет. А я снова вытираю ее слезы.
– Мне кажется, твои родители не станут ругаться, если это увидят.
– Я не хочу, чтобы они знали. Это мое. Только мое.
В зеркале я разглядел у Хенны на боку одно простое слово: «Тииму».
Ночью я ни с того ни с сего просыпаюсь. То ли от собственного храпа, то ли из-за сна, который я тут же забываю.
Просто хочу уточнить: меня разбудила не машина. Я вообще ее не слышал, пока не повернулся на другой бок и не устроился поудобней. Мимо нашего дома машины проезжают нечасто (дорога вскоре заканчивается, а дальше – очень, очень густой лес), но иногда такое все же случается. Прямо перед нашим домом есть поворот, который водители порой пропускают.
Вот только эта машина движется в другом направлении.
Она едет с Поля.
Я встаю и, не включая свет, подхожу к окну. Выглядываю в щелку между шторами. С Поля медленно (чтобы не угробить подвеску на колдобинах) выезжает машина с выключенными фарами, и в темноте я могу различить только желтые огоньки неизвестного предназначения на ее боках.