– О, черт, – сказала Салли. – А я надеялась…
Я обнял ее одной рукой. Наконец мы все уселись.
– Что будешь делать? – спросила Чарити.
– Не знаю. Разошлю письма куда только можно. Может быть, где-нибудь в последнюю минуту откроется вакансия. Они все усложнили тем, что так долго тянули. Где собирались кого-нибудь нанять, уже наняли.
– Но ты так много сделал! У тебя такой послужной список! Как они ухитрились не понять, с кем имеют дело?
Боясь, что испущу жалобное блеяние, я постарался подавить жалость к себе. Я был согласен с Чарити: со мной обошлись несправедливо. И при этом, кажется, я смутно сознавал, что ее руководящие советы Сиду были правильны. Поэзия ничего ему не даст на этой кафедре. Если он хочет получить тут прочное место, он должен делать то, чего требует система. Если бы я вел себя так, я почти наверняка получил бы еще как минимум пару лет.
– А, к дьяволу, – сказал я. – Что-нибудь да получится. Роман разойдется миллионным тиражом. Нашу антологию возьмут на вооружение в Техасе, и мы будем отправлять ее туда вагонами. Я увезу Салли на Виргинские острова, и там мы будем жить на кокосах и бананах, продавать мою писанину задорого, почти ничего не тратить и совсем ничего на себе не носить, кроме густого загара.
– Не вздумай делать ничего подобного, – сказала Чарити. – Я убеждена, что это временно. Ты слишком ценен, чтобы надолго остаться без работы, и мы слишком тебя любим, чтобы распрощаться с тобой навсегда и отпустить тебя на какой-то дикий берег. Сид! Не пора ли сделать наше предложение?
Он сидел на нашем единственном стуле, мы трое – напротив него на кушетке. Он положил локти на колени, сплел пальцы и подался вперед. Посмотрел на Чарити ради подтверждения или поддержки, его преподавательские очки блеснули.
– Я вставлю свое слово, если услышу хоть малейшее возражение с их стороны, – сказала она.
– Значит, так, – промолвил Сид. – Вы сделаете нам огромное одолжение. Мы сейчас это обсудили за едой, нам обоим это пришло в голову одновременно. Прежде всего: у вас есть договор об аренде этой квартиры?
– Только до первого июня. Но можно продлить.
– Не надо продлевать. Потому что мы на все лето уедем в Вермонт и наш дом будет пустовать. Приглашаем вас в него переселиться.
Мы с женой переглянулись. У каждого в глазах был вопрос, но не было ответа.
– Нет никакого смысла платить за жилье, когда наш дом будет к вашим услугам, – сказала Чарити. – Прошлым летом в нем жили Хаглеры. Нам самим лучше, если в нем кто-то будет. Можешь косить лужайку, если совесть заест. Но не вздумай чистить камин! Джордж Хаглер оказался до того образцовым жильцом, что решил оставить дом в безупречном состоянии и выкинул всю золу, которую Сид копил полгода. Но ты не должен ничего такого делать. Просто живи себе и не пускай в дом бродяг.
– А ваш новый дом? Будете с ним продолжать?
– Не знаю, – начал было Сид, но Чарити его перебила:
– Конечно, будем продолжать. Отсрочка повышения нас не пугает. Но сейчас не о новом доме идет речь, а о старом. Присмотришь за ним ради нас?
– Чарити, – проговорил я. – Сид… – И наконец: – Салли?
– Ты там напишешь шесть рассказов и еще один роман, – сказала Чарити. – Когда в комнате станет грязно, переходи в следующую. Два месяца спустя одна чистая все равно будет оставаться.
Окинув взглядом наш подвал, я не мог не засмеяться.
– Салли лучшая хозяйка, чем кажется, а я не такой уж грязнуля, – сказал я. – Вы нас застали врасплох. Мы только-только поднялись из озера Мендота, как та таинственная волшебная рука, “покрытая парчой венецианской”[50], и немного накапали на пол.
Но как способ уменьшить серьезность минуты это не сработало. Никто не обратил на мои слова внимания.
– Вы предлагаете из дружеских побуждений, – спросила Салли, – или вам действительно нужно, чтобы в доме жили?
– Этим вопросом ты дала нам ответ, – сказал Сид. – Нет, не из дружеских побуждений. Мы сами себе оказываем большую услугу. Мы очень хотим, чтобы в доме жили. И не кто-нибудь, а вы. Поэтому известите домохозяина. А теперь – вторая часть нашего предложения. Мы уже спрашивали вас, не хотите ли провести с нами лето на Баттел-Понде. У тебя, Ларри, ввиду сложившихся обстоятельств это не получится, но почему бы тебе, Салли, не взять Ланг и не поехать с нами в Вермонт?
– Ты не так предложил, – сказала Чарити. – Не надо было спрашивать, почему бы ей не поехать. Нет никаких причин не ехать. Это – идеальное решение. Не вижу ни единого разумного возражения. За детьми там будет смотреть наша обычная няня, она чудесная, с четырьмя она управится так же легко, как с тремя. Салли там побездельничает и наберется сил. Будем купаться, гулять, изучать папоротники, устраивать пикники на Фолсом-хилле, читать стихи на веранде, слушать музыку, танцевать кадриль и просто разговаривать у костра. Роскоши там никакой нет, простая, здоровая, незатейливая жизнь. Ларри придется остаться тут и страдать, но когда у него кончатся занятия, он может к нам присоединиться. Куда бы вам ни пришлось отправиться на следующий учебный год, вы можете отправиться туда из Вермонта с таким же успехом, как из Мадисона. Просто скажите да, и мы будем счастливы. Не так будем мучиться из-за того, что взяли вас поплавать и чуть не утопили.
Ну как с такими людьми быть? Я сказал:
– Вы превзошли себя, как это ни трудно. Что ты думаешь, Салли?
– Думаю, что не должна оставлять тебя одного. Ты будешь слишком много работать.
– Он так и так будет, где бы он ни был, – заметил Сид.
– Вы только представьте, как летний отдых поправит здоровье Салли, – сказала Чарити.
Они настаивали и нажимали, причем в такой момент, когда нам по идее должно было бы хотеться побыть вдвоем, самим разобраться со своими тяготами. Они хотели выразить симпатию и солидарность, облегчить удар, который нанесла нам кафедра, сделать для нас что-то в возмещение, поделиться своим богатством и удачей.
От пара в ванной волосы Салли слегка закурчавились, но нестойкий румянец уже уступил место ее обычной анемической бледности. В смущении она закрыла лицо руками и тут же их опустила.
– Ты хотела бы? – спросил я.
– Ты справишься один?
– Если бы я не мог прожить в палаццо Ланг, меня следовало бы отдать в приют для умалишенных.
– Тебе, может быть, легче будет писать без кричащего ребенка рядом – как ты думаешь? Сколько это продлится? Месяца два?
– Ну, все ясно, – сказал я Сиду и Чарити. – Она хотела бы. По-моему, это будет для нее чудесно, лучшего и выдумать нельзя. Я же удовольствуюсь жизнью в палаццо на правах простого герцога. Принимаем предложение с радостью. Но нам вряд ли когда-нибудь удастся отплатить вам за такую доброту.
– Великолепно!
У Чарити так расширились глаза, что белки виднелись по всей окружности радужных оболочек: одно из забавных лиц, какие она делала, когда что-то доставляло ей особое удовольствие. Она обняла Салли, потом наклонилась в другую сторону и обняла меня. Я попытался чмокнуть ее в щеку, но поцелуй вышел смазанный. Она вообще не очень-то позволяла себя целовать. В последнюю секунду поворачивалась, превращая неподвижную цель в подвижную.
– А насчет “отплатить”, – сказала она мне с упреком, – друзья не должны ни за что отплачивать. Дружба – самая эгоистичная штука на свете. Мы с Сидом сейчас сидим и облизываемся. Мы получили от вас все, чего хотели.
Да, получили. И еще они получили нашу пожизненную благодарность – хотя играть какую-либо роль в наших отношениях они бы ей ни за что не позволили. Есть новомодная теория из числа тех психоаналитических перекосов или полуправд, что начинают расти, как поганки, когда умственное начало заражает собою чувства. Она гласит, что мы сильней всего ненавидим тех, кто больше других для нас сделал. По этой принижающей, умаляющей человека теории, благодарность – гноящаяся рана. Да, когда благодарности требуют, это иной раз так. Но Ланги вместо того, чтобы требовать благодарности, настаивали на том, что их щедрость эгоистична; как мы могли после этого их не любить?
Мы расположились к ним с первого же знакомства. А теперь, после дня кораблекрушения, мы их полюбили – и не важно, что порой это была любовь вопреки чему-то в себе и в них. Я не мог сказать им про нее тогда. Да я и не уверен, что Салли или я были когда-либо способны на такое признание, хотя любовь должна была проявляться и без слов.
На всякий случай говорю им о ней сейчас.
11
Однажды утром в начале июня у меня на глазах “шевроле”-универсал Лангов вместил всю компанию: троих взрослых, двоих младенцев в корзинках на заднем сиденье и двоих беспокойных малышей в полотняных “гнездах” на среднем. Сочувствуя Сиду, приговоренному везти эти ясли два с половиной дня, я помог Чарити усесться спереди, а Салли сзади, между двумя корзинками. Ради душевного равновесия они с Чарити договорились каждый час или два меняться местами.
Только когда Салли откинулась на спинку и оказалась вне досягаемости, я осознал, что мы расстаемся первый раз с тех пор, как познакомились. Вот она сидит в полутьме, моргая и улыбаясь. Эвридика. Черт…
Я просунулся далеко вглубь салона поцеловать ее, поцеловал Ланг в корзинке, потрогал пальцем пухлый кулачок Дэвида Хэмилтона Ланга и отступил назад. Машина тронулась и поехала, махая высунутыми в окна руками и крича мне разными голосами что-то уже неразборчивое. И вот я один-одинешенек на Ван-Хайз-стрит. Недолго думая, я отправился в кабинет Сида, “как пес возвращается на блевотину свою”, и начал новый роман.
Через пять дней пришло первое письмо. Потом они приходили регулярно, четыре или пять в неделю, и были они так полны счастья, что я перестал жалеть Салли и начал жалеть себя, оставшегося в мрачном Мадисоне, в то время как она блаженствует в Аркадии.
Тамошняя Аркадия была царством великого спокойствия и в то же время порядка. Каждое утро, писала Салли, Чарити полчаса проводила в постели с блокнотом и карандашом, и, когда она вставала, день уже был расписан. Созидательное фантазирование – так она это называла. Грудной ребенок и двое детей постарше, полагаю, любую женщину могут заставить планировать дни, но Чарити и без всяких детей планировала бы их со строгостью не хуже монастырской.