ечение обстоятельств.
Мы сосчитали деньги, которые я получил в течение года за рассказы и рецензии. Прикинули, во что будет обходиться жизнь в Бостоне или, скорее, в Кеймбридже, где должно быть дешевое студенческое жилье и где присутствие тети Эмили будет нам подспорьем. Порассуждали, насколько реалистична надежда прожить одним писательством, без зарплаты. Мы надеялись, что дядя Ричард будет время от времени давать нам читать рукописи, на что он намекнул, и что, оказавшись у этой двери, я, может быть, рано или поздно пролезу в какую-нибудь редакционную щель. Мы вычислили, сколько дохода принесут десятипроцентные авторские отчисления, если будет продано три с половиной тысячи экземпляров по два с половиной доллара за штуку, и вышло, что мы в этом случае получим триста семьдесят пять долларов сверх аванса. Мы надеялись, что антология, которая тоже пошла в печать, будет кое-где принята к использованию и даст нам какие-то деньги, хотя вначале она должна будет окупить примерно тысячу долларов, уплаченную издательством за разрешения на перепечатку текстов.
Как-нибудь справимся, решили мы. Когда летний сезон на Баттел-Понде окончится и Ланги поедут обратно в Висконсин, мы отправимся в Бостон в нашем “форде”, прихватив с собой нашу теперь уже пышущую здоровьем дочку, мою портативную пишущую машинку, портативный проигрыватель Салли и нашу банковскую книжку, где значится сумма в четыреста девяносто долларов под четыре процента годовых.
А пока – наши замечательные друзья, эта радушная семья, эта летняя погода, эти мирные утра на веранде гостевого дома, где на карточном столике стоит моя пишущая машинка, где слышно, как дрозды и славки сопровождают пением завершающую часть полнокровной летней семейной жизни, где я могу сидеть, бросая взгляды то вверх, на кроны деревьев, то вниз, на озеро, поблескивающее сквозь хвойные лапы, и чувствовать, что ум остер как нож и что мне по плечу все, не исключая величия.
13
Эдем. В котором, конечно, есть и свой змей. Что за Эдем без змея?
Это был небольшой змей, не очень опасный. Но когда мы его заметили, мы поняли, что он был тут все время, что звук, который мы принимали за шелест травы от ветра, за шорох сухого листа, исходил от него, ползущего осторожно, незаметно. И все же он, даже когда мы его распознали, не внушил нам особой тревоги. Мы перестали садиться на землю не глядя – и только.
Человеческая жизнь редко соответствует условностям художественной литературы. Чехов говорил, что, написав рассказ, надо вычеркивать его начало и конец: тут наибольший соблазн соврать. Я согласен, я понимаю, что он имеет в виду. Но иногда писателя тянет соврать и в другом месте. Меня, пожалуй, именно здесь. Самое подходящее место, чтобы подкинуть намек, тихо подложить разгадку, самый подходящий момент, чтобы спрятать за пианино или в книжном шкафу нечто разоблачающее – то, что я потом, к вящему удовлетворению читателя, торжествующе ему предъявлю. Если моя цель – драма.
Драма предполагает, что некое событие произойдет вопреки ожиданиям, но так, что за первоначальным удивлением последует мгновенное признание неизбежности случившегося. Эта неизбежность требует от автора аккуратной “расстановки кеглей”. Поскольку моя книга – о дружбе, эта дружба, по законам драмы, должна быть опрокинута. Что-то, шепчет во мне романист, должно разрушить нашу уютную четверку. Если принять во внимание общую направленность нынешней литературы и обычные нынешние представления о человеческом характере и поведении – что может быть правдоподобнее, чем поворот, в котором Сида Ланга, порывистого, сильного мужчину, женатого на чуточку неподатливой женщине, соблазняет более мягкая натура Салли? Я ведь уже подбросил соответствующий намек, когда написал о своих опасениях по поводу их совместного купания.
Возможностей немало: ведь дружба – вещь непростая. Допустим, я увлекаюсь Чарити. Она впечатляющая женщина – хотя мне трудно себе представить, чтобы я мог в нее влюбиться или она в меня. Есть и другие возможности: Сид увлекается мной, Чарити делается неравнодушна к Салли. Можно превратить нашу четверку в подобие Блумсберийского кружка[56]. Что угодно годится – лишь бы нарушить это равновесие двух пар.
Что ж, тем хуже для драмы. Ничего подобного тут не произойдет. То, что произойдет, драматично, но не в таком ортодоксальном понимании. Змей, так или иначе, тут есть, всего-навсего с веточку, легкий всполох движения в траве. Он не приполз в Эдем снаружи, он тут родился. Змей, живущий в груди, подобный хоторновскому[57], редко замечаемый, потому что в груди, где он обитает, ему легко прятаться среди множества самых теплых чувств и самых добрых побуждений.
В глубине души мы знали о нем с первых же дней дружбы с Лангами – знали, но закрывали на него глаза. Как-то раз поздним вечером в каноэ Камфорт рассказала нам об одном случае в Греции, где она небольшую часть своего года за границей, предоставляемого университетом, провела с Сидом и Чарити, у которых был медовый месяц; но мы не встревожились и не расстроились, а предпочли усмехнуться: дико, нелепо – и вместе с тем как характерно! Однако поход, увенчавший то лето, поход, к которому Чарити и Сид – особенно Сид – готовились не одну неделю, показал нам кое-что такое, от чего нельзя было отмахнуться, на что нельзя было отреагировать простой усмешкой.
Зайдя наутро после своего приезда к Сиду в мастерскую, я увидел там изрядное количество снаряжения, которое он чинил, собирал или подгонял. Большую часть предстояло погрузить на вьючную лошадь. Мы отправимся на неделю. Опишем замкнутую кривую длиной в сто миль, пройдя по самым глухим дорогам, какие Сид мог отыскать на карте. Будем ночевать у горных ручьев, на берегах маленьких тихих лесных озер, а если погода испортится – на спасительных сеновалах. Это будет последний аккорд нашей летней свободы перед тем, как мы расстанемся и пойдем разными маршрутами: Сид и Чарити вернутся в Мадисон – в мир преподавания и кафедральной политики, к строительству нового дома, – мы же двинемся в Бостон или куда-то еще, куда проляжет путь наименьшего сопротивления.
И мы осуществили это, мы прошли по заросшим захолустным дорогам, ведя под уздцы коня по кличке Чародей. Были дождливые дни, солнечные дни, звездные ночи, грозовые ночи. Нам встречались узловатые старики и старухи на дальних фермах – мужья с морщинистыми обветренными лицами и жесткими жилистыми руками, словоохотливые жены с выцветшими голубыми глазами. Нам попадались канадцы, недавно перебравшиеся сюда из Квебека; останавливая свои плуги (один из них пахал на быках), они обрушивали на нас потоки жуаля – франко-канадского просторечия, которого никто из нас не понимал, даже Чарити, три года проучившаяся во французских и швейцарских пансионах.
Мы обедали в заброшенных школьных дворах, на заброшенных кладбищах в зарослях шиповника, гелиотропа и рудбекии, под кленами у покинутых фермерских домов с зияющими окнами. Когда ночевали на лугах, нас будило дыхание пасущихся коров. Когда забирались на сеновалы, на нас пикировали ласточки, встревоженные нашими фонариками.
Все было зеленое, даже салатовое, но с приметами осени: клены кое-где начинали желтеть, папоротники чернеть от заморозков. Наши лица покраснели от солнца, нас жалили осы, мы ели суп из концентрата, хлеб, намазанный арахисовой пастой, изюм и шоколад, один раз, когда проходили через деревню, жесткие бифштексы, другой раз, когда на пути была ферма, жестких и памятных кур.
Поход, как и замышлял Сид, стал венцом лета, его высшей точкой. На шестой день, омоложенные, мы рассуждали о том, что в следующем году непременно пройдем вдоль канадской границы от Бичер-Фолс до озера Мемфремейгог – или с рюкзаками, без Чародея, двинемся по Длинной Тропе от прохода Мидлбери-Гэп до горы Джей-Пик.
Я помню этот поход, мне кажется, во всех подробностях до конца – там он рассыпается у меня в памяти, как рассыпался в действительности. Я напишу, как он кончился, никуда не денешься, но больше соблазняет меня все предыдущее.
Начало не было многообещающим. Поход начался со столкновения характеров и воль, со вспышки по мелкому поводу, похожей на проблеск между ставнями, который показывает, что в доме пожар.
Утренний свет, рассеянный, ровный. Наемный конь – ирландский гунтер преклонных лет ростом в семнадцать ладоней – терпеливо держит свой аристократический костяк; давно миновали те дни, когда он прыгал через барьеры и канавы под всадником в розовом рединготе. Сейчас голое деревянное вьючное седло, похожее на козлы для пилки дров, скрадывает его костлявую элегантность и подчеркивает его терпение.
На земле на большом куске брезента – то, что мы на него нагрузим: спальные мешки, палатки, брезентовое ведро, топор, мотки веревки, полмешка овса и две большие походные корзины с провизией, снаряжением, свитерами, плащами, запасными носками. Сид подтягивает и проверяет подпругу. Чуть поодаль, рядом с Чарити и Салли, стоит Викки с двумя младенцами в общей коляске, она удерживает за руки Барни и Никки, которые норовят подергать брезент, приводя в беспорядок то, что на нем аккуратно разложено. Младенцы лишь недавно отлучены от груди, матери нервничают, оставляя их так надолго. Тетя Эмили ходит кругом, пытаясь поймать нас всех в кадр фотоаппарата.
Сид берет одну корзину, я другую, мы вскидываем их и вешаем на деревянные выступы седла. И в этот момент Чарити, которая давала Викки последние указания, написанные на двух страницах, поднимает голову и кричит:
– Постойте. Постойте! Нам надо проверить все по списку.
Держа ладонь на шее Чародея, Сид говорит своим легким, мелодичным голосом:
– Мы с Ларри проверили вчера вечером, когда укладывались.
– Но Причард пишет: всегда проверять два раза.
Он смотрит на нее, не веря своим ушам.
– Ты хочешь, чтобы мы все вынули, а потом уложили заново?
– Я не вижу другого способа убедиться.