укладывая вечером вещи, хорошенько позубоскалили над Причардом. Но вот мы идем с тростями в руках.
Шагов двести-триста проходим молча. Наконец я говорю:
– Извиняюсь за чай. Должно быть, я забыл его положить. Помню, что вчера он у нас лежал.
– Он и сегодня у нас лежит. Но Чарити руководствуется книгой. И какой книгой!
Уроженец Запада, ковбойская душа, я разделяю его презрение к тем, кто идет в поход по книжке, полагаясь на авторитет какого-то задрипанного скаутовода, чей опыт жизни под открытым небом, скорее всего, исчерпывается парой двухдневных прогулок и уикендом в горах Катскилл. Но у нас только что случилась эта стычка. Та, кто идет в поход по книжке Причарда, – жена Сида, и я остерегаюсь. Это путешествие не я организовал. Я тут в гостях.
И все-таки не могу не сказать:
– Должен признаться, я надеялся, что она окажется не права.
Он странно смотрит на меня мимо оленьей шеи и качающейся головы Чародея.
– Она всегда права, – говорит он.
От перекрестка идем по пыльной захолустной дороге. Пыль выбелила папоротники вдоль обочины, в кустах виргинской черемухи вытканы палатки непарного шелкопряда, на обширной поляне с левой стороны желтеет золотарник, цветут льдисто-голубые астры, свечками торчит коровяк, топорщатся молодые елочки. На всем, что возвышается над травой, – белый пух ваточника. По другую сторону – плоский луг, зеленый после второго покоса. За ним сплошной стеной высится лес. В саду заброшенной фермы пробуем яблоки с горбатого дерева. Все до одного червивые – но Чародею они нравятся, между зубов у него теперь, когда он идет, пузырится сидр.
Поднимаемся на длинный пологий холм; солнце как раз выходит из облаков и освещает зеленую китовую спину горного кряжа впереди. За ним более дальние горы, а еще дальше – главная цепь, подернутая фиолетово-серой дымкой. Сид, словно убеждаясь, что свободен от надзора, бросает быстрый взгляд на дорогу, по которой мы шли. Я тоже оглядываюсь. Чарити и Салли только-только показались у перекрестка – крохотные фигурки в конце белой дороги.
Снова смотрим на панораму, открывшуюся впереди.
– Жаль, что мы не могли подождать с этим походом до октября, – говорит Сид. – В каком-нибудь году обязательно задержимся и посмотрим на все осенние краски, пусть даже мне придется ради этого уволиться из Висконсинского. В октябре эти холмы наверняка что-то особенное.
Слегка сутулясь в своем выцветшем хаки, с провизией для ланча в рюкзачке на спине, с мачете на поясе, одной рукой держа повод Чародея, другой втыкая в гравий наконечник трости, он декламирует в пространство:
Верно, в осени просторной что-то родственно со мной —
Образ, облик или строй[62]…
– Как там дальше?.. Знаешь эти стихи?
Мой дух уж за холмом,
Что весь в замерзших астрах, как в облаке седом.
– Это Блисс Кармен, “Песня бродяги”, очень милое стихотворение. Как раз подходит к местности и к случаю.
Он скашивает глаза, припоминая продолжение.
Кровь цыганская бунтует в октябре всего сильней.
Отзовись и следуй ей.
Она ходит по холмам,
Сзывает всех бродяг по именам.
Если я мечтаю о тюрьме, то он – о бродяжничестве и безответственности, хотя они, скорее всего, свели бы его с ума так же быстро, как меня тюремное заключение. Но нынешнее утро располагает к фантазированию, и я говорю:
– Почему бы нам не идти так неделю за неделей?
– Ха, я бы не прочь!
– У меня в кармане сорок долларов. Жратвы с собой много. Когда кончится, можно съесть Чародея. Ты можешь читать стихи по деревням, я – писать путевые заметки для журналов. Будем как те бродячие художники в колониальные времена, что писали детские портреты за ночлег и кормежку. А у Чарити есть с собой Причард, чтобы мы учились выживать в диких местах.
Ошибка. Он делает кислую мину. Бродяжья воля сменилась старой неволей.
Отходим к обочине пропустить приближающийся пикап. Над открытой кабиной вырастает пара детских голов – ребятишки встают поглядеть, и неудивительно: что там за два странных дяденьки с палками и лошадью, высокой и горбатой, как верблюд? Мы кажемся им, должно быть, участниками исхода из Египта.
Они проезжают мимо, тарахтя и обдавая нас клубами пыли. Мальчики, повернув головы и держась за верх кабины, продолжают глазеть. Их зубы блестят, они кривляются и делают глумливые жесты. Я им машу, но Сид останавливается, держа трость так, будто это обслюнявленное лошадиное угощение, которое кто-то ему подал. Он односложно, лающе смеется.
– Как мы выглядим со стороны – боже ты мой! Парочка треклятых джентльменов британских. Только гетр не хватает. – Он поднимает свою трость. – Говнюк этот Причард со своей поганой книжонкой. – Он забрасывает трость в золотарник шагов за пятьдесят.
Изумленный, я держу язык за зубами. И трость свою держу. Честно говоря, мне скорее приятно ощущать ее в руке. Но ведь идти с ней никто меня не заставляет.
Сидим на каменном заборчике, Чародей щиплет придорожную травку, в ноздрях у нас насыщенный травянисто-земляной запах с терпкой осенней примесью увядания. Сонно гудят шмели и мухи. У ног скачут и ползают коричневые сверчки. Налево, ответвляясь от дороги, в лес вдается то ли просека, то ли длинная прогалина, которая шагов через тридцать кончается. Каменный заборчик, идя вдоль нее, исчезает в зарослях виргинской черемухи, тополя, рябины. Сквозь его развалины проросли деревья толщиной с мое бедро. В конце тенистой прогалины, где она упирается в лес, – солнечный участок, там колышется что-то светлое, может быть, блуждающий огонек, но, скорее всего, просто облачко мошек.
Сид рассказывает мне, что во время Революции войска генералов Бэйли и Хейзена проложили дорогу через эту глушь от Ньюбери на реке Коннектикут до горы Джей-Пик на канадской границе. Планировали вторжение в Канаду, но оно не состоялось. В результате появилась дорога, ставшая после Революции, подобно дороге в Кентукки через Камберлендский проход, путем, по которому продвигались поселенцы.
Некоторые части старого тракта Бэйли-Хейзена были стерты при прокладке современных шоссе, другие не одному поколению служили проселками, третьи затерялись в лесу. Сид думает, что эта прогалина, вдоль которой в XIX веке фермеры возвели заборы для ограждения полей, теперь давно уже опять заросших деревьями, – один из затерянных участков.
Он показывает мне по карте, как проходила эта дорога через Пичем, Дэнвилл, Уолден и Хардвик; дальше огибала Баттел-Понд, поднималась на холм в направлении Крафтсбери; затем пересекала долину реки Блэк-ривер, шла через горы Лоуэлл и углублялась в главную горную цепь сквозь Проход Хейзена.
Ни о чем из этого я раньше не знал. По моему опыту, пути поселенцев всегда пролегали с востока на запад, и мой личный интерес к таким дорогам никогда не заводил меня восточнее старого форта Бента в штате Колорадо. Но для Сида эта история и романтическое возвращение здешних мест в дикое состояние – неотразимо манящая песня. Он, кажется, не испытывал бы большего энтузиазма, если бы в окрестных лесах таился исток Нила.
Говоря, он поглядывает на дорогу, по которой постепенно приближаются Чарити и Салли. Как обычно, они то и дело останавливаются рассмотреть какое-нибудь растение, насекомое, ягоды или папоротник.
– Идите же, идите наконец! – произносит он каким-то каркающим голосом, а затем, остро взглянув на меня и неуклюже, неискренне засмеявшись, добавляет: – Она на могиле собственной матери будет гербарии собирать.
Он все еще уязвлен тем, что произошло при погрузке, ему до сих пор больно. Но смотрите: когда им остается до нас несколько сотен шагов, он встает и идет вдоль стены, собирая позднюю малину и спелую черемуху, и когда они, раскрасневшись и преувеличенно пыхтя, оказываются совсем близко, он подходит к ним, первой к Чарити, и протягивает горсть ягод словно в искупление чего-то.
– Надо же, спасибо! – говорит она, подчеркнуто довольная. – Ох, какой вкус, сама естественность. Немножко вяжут, как я это люблю!
Через несколько минут отправляемся дальше, теперь впереди идут Чарити с Сидом, а мы с Салли чуть позади ведем Чародея. Но, едва мы начинаем двигаться, Чарити замечает, что кое-чего не хватает.
– А где твоя палка? Что? Где-то забыл? Уже? Сид, ну как же так!
Салли и я идем следом по тропе, которую они прокладывают в мокрой траве. Мы сталкиваемся бедрами. Я обнимаю ее одной рукой на ходу.
– Готова углубиться в лесное бездорожье?
– Еще как! Ну разве это не здорово?
– Теперь – да. Когда мы уверены, что у нас есть чай.
Ее глаза вспыхивают, рот слегка кривится.
– Она вела себя очень глупо! Но она и сама это понимает. Ей совестно.
– И не без причины.
Салли останавливается, и Чародей, который идет чуть ли не во сне, едва не наталкивается на нас мордой.
– Ларри, давай не позволим этому испортить поход. Это пройдет. Уже прошло.
– Она ведет себя как его мать, а не как жена. Если бы она обращалась с ним так же, как обращается, к примеру, с тобой или мной, все было бы в лучшем виде.
– Друзья на первом месте, семья на последнем. Она обращается с ним так же, как обращалась бы с собой.
– Нет-нет-нет-нет-нет.
– Она самый щедрый человек из всех, кого я знаю!
– Я не об этом. Я о том, что она никогда не стала бы обращаться ни с собой, ни с кем-либо еще так, как иногда обращается с ним. Ей непременно надо быть главной, иначе никак. Не исключаю, что она указывает ему, когда мыть руки и когда чистить зубы. Вряд ли она тут властна над собой, но ведет она себя топорно.
Снова зашагав, она обдумывает мои слова.
– Мне тоже кажется, что тут она над собой не властна. Она выросла в семье, где ее мать была главной, у нее и гены, и пример перед глазами с раннего детства. Она мне призналась: единственное, что услышала от отца насчет своего брака, – это совет в него не вступать. “Он недостаточно сильный для тебя” – так он ей сказал. Бедняга, он знал, похоже, о чем говорил.