Она, когда мы наконец на ней очутились, оказалась двумя малоиспользуемыми, но довольно удобными колеями. Повернув направо, мы вскоре подошли к дощатому мосту через ручей. Сид вынул из поклажи брезентовое ведро и напоил из него Чародея, который не мог спуститься к воде. Чарити села на мосту, сняла обувь и носки и опустила ноги в коричневый поток. Я испустил боевой клич Дон Кихота: Дульсинея Тобосская! – и Салли, прочитав мои мысли, посмотрела на меня предостерегающе. Так что я не стал произносить реплик “в сторону” о том, что “в цене лишь то, что трудно достается”. Да, легкие пути – это не для Чарити. В большинстве случаев она предпочитает прокладывать маршрут по компасу (опираясь порой на эксцентрические авторитеты) и идти по нему невзирая ни на что. Пару раз в тот день я задавался вопросом, не сама ли она втайне написала руководство для походников, взяв псевдоним Причард.
Усталые, мы двинулись по легкому для ходьбы проселку, добирая остатки душного дня. Купили двух кур у фермерши, которая, тараторя без умолку, проворно их обезглавила, ощипала и выпотрошила. Она же продала нам десять початков сладкой кукурузы. Около пяти вечера, пройдя по дороге еще две мили, встали лагерем у озерца, которое навсегда запомнилось мне под названием Тиклнейкид-понд – Голощекотный пруд, – хотя на самом деле так называется не оно, а совсем другое озеро.
Вокруг высился лес, вода блестела под низким солнцем, в нашем распоряжении была поляна с хорошей травой для Чародея и удобными площадками для палаток. Мы разгрузили коня, привязали его к колышку, насыпали ему овса и кинулись в воду – теплую, мелкую. Трое из нас просто плавали на спине и вздыхали от блаженства. Но Сид, очарованный лагерем и неутомимый, как спаниель, проплыл вокруг маленького острова, похожего на зрачок в продолговатом прищуренном озерном глазу.
Освеженные, мы вышли на берег. Я принес дров, Сид развел костер, и мы поставили на решетку котелок с водой для кукурузы. Чарити и Салли посидели какое-то время на бревне, расчесывая волосы, как русалки, и предоставляя нам с Сидом распаковывать корзины, вынимать тарелки, ножи и вилки, хлеб и масло. Пока мы этим занимались, женщины ненадолго ушли вместе в лес.
В числе припасов, которые я извлек из своей корзины, была пачка чая, за которой утром ходила Салли. Глубже в той же корзине я обнаружил и вторую пачку.
Сид подбрасывал ветки в костер.
– Глянь-ка, – сказал я.
Сидя на корточках в дыму, он глянул. Затем быстро встал, подошел ко мне и взял в каждую руку по пачке, точно сравнивал их вес. Затем почти воровато перевел взгляд на меня.
– Как по-твоему, – сказал он, – ведь мы не речники фактории Йорк, нам не плыть месяцами, нам больше одной пачки не понадобится, правда?
Он положил одну пачку на бревно, которое служило нам столом, а другую кинул в огонь. Пошел сильный травяной дух, но к возвращению Чарити и Салли запах рассеялся.
Огонь ослабевал, оставляя хорошие угли, вода кипела, я очистил початки и положил на подстилку из листовых оберток, Сид разрубил кур надвое топором.
– Сколько их надо держать на огне? – спросил он. – В бифштексах я понимаю, но я никогда не готовил куриное барбекю.
Прежде чем кто-либо мог высказать догадку, Чарити вскочила, напряженно улыбаясь.
– Дайте посмотрю, – сказала она. – У Причарда есть глава о приготовлении пищи на костре.
Эта фамилия, точно заклинание, заставила нас оцепенеть. Сид ждал, сидя на корточках у костра. Салли и я, как могли, старались не переглядываться. Чарити сидела на камне, мокрые расчесанные волосы свисали по сторонам лица, и она справлялась со своей Библией. Полистала страницы, остановилась, прочла, перевернула еще одну, прочла дальше.
– Вот, вижу! “Первое правило походной стряпни: лучше недо, чем пере. Три минуты на каждую сторону над хорошими жаркими углями – достаточно для любого мяса”.
Я воспринял это, но не мог удержаться:
– Он имеет в виду гамбургеры.
– Нет, он пишет: для любого мяса.
– Будут сырые.
Чарити подняла голову и посмотрела на меня. Утро по-прежнему было с нами. Она – против всех; по крайней мере против меня, ибо я мужчина и, так сказать, заместитель Сида. Ходьба по компасу ничему ее не научила.
– Вы жарьте свои куски сколько вам угодно. А я буду есть трехминутные.
Она произнесла это с улыбкой.
То, что Сид чуть позже разложил по тарелкам, готовилось ровно шесть минут по часам. Половинки кур были едва обжарены, еще кровоточили внутри, и жесткость их наводила на мысль о тяготах жизни в вермонтском курятнике.
Я старался, хоть я и терпеть не могу сырое мясо: западный человек, прожаренный-пропеченный. Другие, судя по всему, тоже старались. Мы сидели кто на камне, кто на бревне в негреющих лучах позднего солнца, ощущая лицами жар костра, а спинами нарастающий холодок, и трудились изо всех сил. Столовый нож эту курицу не брал, и я достал свой складной. Резал он хорошо, но как разжевать отрезанное? Кое-как справившись с двумя кусками, я перешел на кукурузу, которая была великолепна.
Обгрызая второй початок, я услышал стук на другом конце бревна. Чарити с силой поставила свою тарелку.
– Ф-фуу, – промолвила она. – Они и правда сырые. Ты был прав, какие там три минуты. Но почему человек, который пишет руководства для походников, допускает такие ошибки?
– Никогда не доверяй авторам книг, – сказал я. – Мы врем, как дышим.
– Так или иначе, прошу прощения, – сказала она. – Мы могли славно поужинать, а я все испортила. Дайте мне ваши порции, и я их дожарю.
Сид, не говоря ни слова, встал и начал сгребать угли, но она его отогнала.
– Нет, я это буду делать. Я заслужила наказание за свое упрямство, за то, что не хотела слушать Ларри.
Слушать Ларри. Неплохо, но я подумал, что сейчас уместно было бы продемонстрировать ту вторую пачку чая, чтобы и Сид получил свою долю удовлетворения. Его как минимум так же стоило слушать, как Ларри. И, раз уж речь зашла, мы могли бы поговорить об опасностях, заложенных в применении к своей жизни правил, произвольно взятых из какой-то книжки, о том, что стоит, может быть, обращать больше внимания на свидетельства и опыт окружающих людей.
Знаете, кого она мне напоминала? Броненосного героя по кличке Ахилл из черепашьего племени, который у нас когда-то жил, гофера, найденного отцом в пустыне Мохаве. В двадцатые на них была прямо-таки мода. Им красили панцири в синий, красный, золотой цвет, им даже красили ноготки. Их стали называть голливудскими клопами. Этот мой дружок Ахилл был милый парнишка, всю зиму спал в стенном шкафу среди обуви и никому не докучал. Но когда весной выходил, на уме у него было одно, и он за этим отправлялся. Еда. Он любил салат-латук, волокнистую фасоль, брокколи, капусту. Он тихо сходил с ума по землянике. Мы дразнили его: клали что-то, что он любил, и смотрели, как он движется к этому по прямой через лужайку. Он застревал в кустах и цветочных клумбах, порой на десять минут, а то и на пятнадцать, но в конце концов пробивался и продолжал свой медленный тяжеловесный бросок к столу. Положишь у него на пути книгу – он не обойдет. Перелезет. Положишь две книги – все равно перелезет. Положишь три – столкнет их с намеченного маршрута. Положишь что-нибудь несдвигаемое, скажем, автомобильную шину, и он упрется в нее, будет безуспешно толкать, толкать, толкать, буксуя. Придешь через час – а он все еще трудится, уже врылся в землю наполовину.
Но теперь стало ясно, что Чарити не настолько ахиллоподобна, как я думал. Она могла, столкнувшись с очевидным, изменить свое суждение. Могла попросить извинения за свое упрямство.
После ее обращения все вздохнули с облегчением. Мы дали ей наши сырые порции, она обжарила их как следует, по пятнадцати минут с каждой стороны, и приветливо подала. Мы доели кукурузу, взяли на десерт по апельсину и по шоколадке. Я вырыл яму и закопал мусор, Сид вымыл посуду, женщины вытерли ее и убрали. Солнце над озером было красное, вода была красная, островок – черный. Нас обступал чернеющий лес. На краю поляны позвякивал кольцами сбруи и щипал траву Чародей. Стук его копыт, когда он переступал, был скорее вибрацией земли, чем звуком. Стук наделял его тяжестью, плотностью, хотя для глаз он с убыванием света становился тенью.
Усталость сделала нас неразговорчивыми. Особенно молчаливой и какой-то сникшей была Чарити. Она сидела на земле, прислонясь спиной к согнутым ногам Сида, а он играл ее распущенными волосами, сушил их, держа на весу. Ее голова лежала у него на коленях, в глазах вспыхивали отблески костра. Я увидел, как он поцеловал ее в макушку. Салли и я сидели напротив, обхватив руками колени и впитывая тепло.
Я встал подбросить дров в огонь, и совсем близко по воде шлепнул бобровый хвост – звук в тишине показался громким как выстрел. Мы рассмеялись: “Оказывается, мы тут не одни!” Потом затихли и прислушались. Безмолвие, плеск волны, позвякивание сбруи. Песчинки звезд в кронах деревьев.
– Кто-нибудь хочет к нему присоединиться? – спросил Сид. – Как насчет окунуться перед сном?
Ни у кого из нас не было на это сил. Еще немного посидели, просто получая удовольствие от костра, от окружающей темноты и от ощущения, что деревья к нам прислушиваются. Потом все разом, точно по команде, встали, убедились, что не оставили ничего съестного белкам и енотам, переместили колышек Чародея, чтобы он мог ночью щипать хорошую траву, совершили необходимое путешествие с фонариками – девочки налево, мальчики направо, – пожелали друг другу доброй ночи, признались, что устали, что ноги едва идут, согласились, что красный закат сулит хорошую погоду на завтра и разошлись по своим палаткам, разбитым на противоположных краях поляны. Разделись снаружи, едва видимые друг другу при свете звезд и догорающего костра. Силуэты Лангов скрылись в палатке; мы с женой залезли ногами вперед в спальные мешки в узком, как сосиска, пространстве.
– Как чувствуешь себя? – спросил я.
– Хорошо. Устала.