[72] – и что? Да, все левые организации враждуют между собой, да, люди уходят из Коммунистической партии, отчаиваясь из-за неудобоваримой партийной линии, тогда как твердокаменные митингуют против продолжающегося тюремного заключения Эрла Браудера[73]. И что? Забудь. “Пей, брат, и небо подпирай плечом”[74].
Мы прожили эти три летние недели 1941 года так, словно ехали в автомобиле по открытой местности, а спереди, справа и слева сгущались зловещие тучи. Сверху все еще светит солнце. Кто знает – может быть, тучи рассеются, пройдут стороной, может быть, дело ограничится коротким ливнем. А пока – свет красивый, контрастный, в черной дали виднеются столовые горы, их обрывистые края греет солнце, долины пересекают внезапные радуги.
Что у нас изменилось – у меня и Салли? То, что будущее возродилось перед нами как возможность. Несмотря на инвалидность Салли, мы почувствовали, что справимся. Ланги тоже. Они вмуровали себя в Мадисон, как в стену. Их дом стал центром светской жизни кафедры, у них были друзья по всему университету, их гостевые комнаты не знали пустых уикендов. И даже Чарити готова была признать, что научные статьи не так необходимы, как она думала. Антологию, которую мы весной 1938 года второпях вместе составили, использовали достаточно, чтобы Сид получил удовлетворение и даже какие-никакие авторские отчисления. Теперь он составлял антологию викторианской поэзии и прозы, которую согласилось напечатать издательство “Додд, Мид и компания”.
В гостеприимстве им не было равных. Вначале нас даже слегка задело, что во время нашего пребывания они не будут всецело в нашем распоряжении: что на несколько дней приедут висконсинский аспирант с женой, что Чарити пригласила овдовевшую подругу по колледжу из Нью-Хейвена, что на уикенд заглянут два йельских однокашника Сида. Такое происходило здесь с начала июня. Они были рады всем, они всех вбирали в свою среду. Ланг с первого же часа была одной из их детей – Ланг Ланг, миссис Феллоуз – этакой добродушной тетушкой.
Три полновесные недели без намека на противоречия между Сидом и Чарити. Чего хотел он, того и она, чего она – того он, и оба они хотели именно того, что у них было. Змей, что некогда обитал в Иннисфри, ни разу не показался.
Утром нашего отъезда собралась вся семья: Сид и Чарити, четверо детей с няней. За то время, что мы не виделись, Чарити стала одеваться более экстравагантно и смахивала теперь на гадалку. Сид был в наилучшей форме за весь срок нашего знакомства: физически крепкий, уверенный в себе – тот самый великолепный полубог, что гордо шествовал по острову на Голощекотном пруду. Очень скоро мы получили конкретное свидетельство того, что счастливое решение висконсинских проблем дало предсказуемый результат: в октябре Чарити написала, что на очереди дитя номер пять, загодя названное Элси, чтобы ему ничего не оставалось, как родиться девочкой.
Они стояли перед нами полуобнявшись в мелкой россыпи тени и утреннего солнца.
– Ну что ж, полковник, – напомнил мне Сид наш девиз, – они нас убили, но не побили, верно?
Мы махали им, высунув руки из окон машины, мы выгибали шеи, чтобы еще раз взглянуть на тех двоих, что как никто на свете дарили нам возможность чувствовать себя хорошими, желанными, любимыми, важными и счастливыми.
– До свидания! – кричали мы. – Было чудесно! Спасибо за все!
– О, спасибо вам! – кричали они сквозь нашу разлетающуюся пыль. – Спасибо, что приехали! Рассчитываем на вас через год! И каждый год!
Закон природы вновь взял свое. Седьмого декабря, в воскресенье, по радио объявили о бомбардировке Перл-Харбора, и война, которая до того шла много где, но не у нас, в одночасье стала нашей. К маю я ушел на время из “Финикс букс”, и мы переехали в Вашингтон: я горел желанием помочь Элмеру Дэвису[75] доказать, что, информируя общество, можно добиться, чтобы в стране созрело информированное общественное мнение. Примерно в то же время профессор Руссело чуть не плача сообщил Сиду, что кафедра все-таки не может дать ему пожизненную должность, а раз так, то вообще обязана с ним расстаться.
Об этом мы узнали не от Лангов. Нам сообщили об этом Стоуны, которые уже перебрались в Иллинойс на тренировочную базу флота и готовились стать военным моряком и женой моряка. Сид и Чарити будто в воду канули. Наши письма оставались без ответа, дозвониться до них было невозможно. Отозвались они лишь после того, как Чарити оправилась от срыва, покинула санаторий и семья обосновалась на Баттел-Понде.
Это было в августе 1942 года. Мы не виделись с ними до июня 1945-го, а когда наконец встретились, в Эдеме снова был змей. По крайней мере однажды за те десять дней, что мы гостили, он, как плюющаяся кобра, привстал из травы, грозясь ослепить нас ядом.
Из-за пустяка. Из-за того, кому мыть посуду. Стоя сейчас, спустя много лет, в тихой пристройке, которая год за годом была для Сида и тюрьмой, и убежищем, я едва мог поверить своему воспоминанию: до того диковинным и ненужным это было.
Первый тревожный звонок прозвучал, когда мы вошли в дом с веранды с бокалами хереса в руках и увидели Барни, которому тогда было десять или одиннадцать, сидящего за столом. Чарити покинула нас в дверях и быстро двинулась к нему.
– До сих пор не доел?
– Я не могу это есть.
– Еще как можешь. Будешь сидеть, пока… Нет, иди, пожалуй. Иди к себе в комнату. Выбрасывать не буду, позавтракаешь этим.
Она взяла стоявшую перед ним тарелку. Другой рукой подняла его на ноги и подтолкнула к кухне. Прежде чем за ними закрылась дверь, я увидел его унылые, отведенные в сторону глаза, его худое лицо с острым подбородком. Сид весь ушел в разжигание огня в камине. Салли и я промолчали.
Через минуту Чарити вернулась и, сияя через большую комнату своей фирменной сердитой улыбкой, принялась смахивать со стола оставшиеся после Барни крошки и накрывать его на пятерых взрослых.
– Овощи! – сказала она. – Можно подумать, я ему отраву даю.
– Бедный Барни, – сказала Салли. – Я и сама в детстве не любила овощи. А где другие дети?
– Наверху в детской, играют в канасту.
– А Барни нельзя? – спросила миссис Феллоуз. – Может быть, я просто… Если вы мне разрешите…
– Нет, – отрезала Чарити. – Он знает, что ему следует делать. Если захочет, проблема может быть решена за три минуты.
Ужин, который Чарити приготовила сама, был великолепен: четыре блюда, бордо, пылившееся у них в погребе, должно быть, еще со времен до падения Франции. Мы согрелись душой, было очень много смеха. Я старался избегать разговоров о войне и о Вашингтоне: и та и другая тема могла вызвать у Чарити приступ раздражительного и, я чувствовал, иррационального пацифизма. Сытые и довольные, мы долго просидели за кофе.
Потом Чарити встала и объявила, что теперь мы переходим к камину, садимся и слушаем музыку. У них появилась новая запись бетховенской Девятой под управлением Тосканини, они ее еще не слушали – берегли для этого дня. Что-то радостное, чтобы отпраздновать. Она имела в виду – отпраздновать нашу встречу, и мы были обеими руками за. Однако победе в Европе было всего несколько недель, война на Тихом океане могла кончиться в любой момент. Для торжества были и другие поводы, кроме тех, о которых Чарити хотелось говорить.
Отлично, здорово, сказали мы. Но Девятая идет довольно долго, может быть, сначала вымоем посуду?
Миссис Феллоуз, проворно встав, предложила свои услуги: за весь день ей и палец о палец не дали ударить, и теперь она хочет, чтобы мы пошли слушать свою музыку, а она управится с посудой в один миг.
– Нет, – сказал Сид, и Чарити, напряженно улыбаясь, подхватила:
– Миссис Феллоуз, вы у нас гостья, а в этом доме гостям не позволяют мыть посуду.
– Но у вас же нет прислуги!
– Сид вымоет.
– Сид? – переспросил я. – Нет, Сид и я – мы вдвоем. Гордость не позволит представителю клана Морганов рассиживать в свое удовольствие, в то время как хозяин дома, засучив рукава, моет посуду, запачканную из-за моргановского присутствия. У вас, дамы, три варианта на выбор. Либо немного подождать с музыкой, либо разрешить мне помочь с посудой после музыки, либо слушать музыку без приятного общества джентльменов.
– Ты пустомеля, – сказала мне Чарити. – И никакую посуду ты не моешь. Могу, если хочешь, отдать в твое ведение проигрыватель. А посуду моет Сид.
– Почему мне нельзя, а он обязан?
– Потому что такое у нас соглашение. Так у нас заведено с тех пор, как наша последняя прислуга вернулась к себе в деревню. Я готовлю, он убирает со стола и моет.
Я обратился к Сиду:
– Скажи, что это не так.
Он ответил, что это так. И непрофессионалам в кухню вход запрещен.
Салли и миссис Феллоуз переводили взгляд с одного лица на другое, улыбались – старались найти приемлемый выход из положения.
– Может быть, просто оставим посуду на потом? – спросила Салли.
По лицу Сида можно было предположить, что этот вариант ему подходит, но затем он посмотрел на Чарити и увидел по ее изменившемуся лицу, что нет, все-таки не подходит.
– Нет, я лучше вымою до того, как там все присохнет.
– Тогда пропустишь музыку, – сказал я. – Будешь отсечен от нашей бурной радости. Кроме шуток, я хочу помочь. Я настаиваю.
– Настаивай сколько угодно. Тебе не разрешается, – сказала Чарити. – Девятая симфония там, на верху стопки.
Сид молча поднялся и начал ставить тарелки на поднос. Чарити сняла со свеч нагар. Салли, которая не участвовала в споре, потому что помощи в мытье посуды при всем желании оказать не могла, говорила мне глазами, чтобы я заткнулся и уступил. Так что я подошел к ней, помог ей встать и, поскольку в столовой было теперь довольно темно, придерживал ее, пока она, наклонившись, застегивала фиксаторы. Людям, не чувствующим своих ног, нужно их видеть, иначе они, если нагнутся, могут потерять равновесие.