ррРРР! – и, когда в аккумуляторе уже почти кончился заряд, двигатель кашлянул, пошел было, умолк, опять кашлянул и заработал.
– Ха! – промолвил Сид. Он сидел, нянчился с заслонкой, регулировал подачу воздуха, пока мотор не заговорил с нами ровней, спокойней. Заглянув под поднятый капот, я увидел, что двигатель не двенадцатицилиндровый рядный, как я всегда предполагал, а V-образный шестнадцатицилиндровый. Он бы сгодился и для пожарной машины. При каждом впуске через карбюратор, должно быть, проходила струя бензина толщиной с мой палец. Автомобиль пыхтел голосом знатной вдовствующей особы у Эдит Уортон[124], в котором дуэтом сипели виски и эмфизема. “Доллар-доллар-доллар-доллар-доллар”, – шептал “мармон”.
Я опустил и защелкнул капот.
– Давай теперь откроем ворота с этой стороны, выведем его на травку и обработаем как следует, – сказал Сид. Он выглядел лет на десять моложе, чем на лужайке.
И мы обработали его как следует: сняли рубашки, обувь, носки, закатали брюки и вымели из “мармона” весь мусор, вымыли его, окатили из шланга, прошлись по хромированным частям и стеклу влажной замшей, протерли сиденья, руль, щиток и рукоятку скоростей, протерли даже деревянные спицы колес и два массивных запасных колеса, которые покоились в углублениях на передних крыльях. Потом сели в сверкающий чистотой автомобиль, поднялись по склону и остановились у кухонной двери.
Складной багажник мы опять подняли, а за ним пристроили стул Салли и кушетку Чарити, которые уже были принесены с лужайки в сложенном виде. Когда вошли в кухню, я увидел, что Сид обо всем позаботился заранее. На разделочном столе стояли два пенопластовых термоконтейнера с пивом, безалкогольными напитками и кубиками льда. На полу – два больших термоса с водой, рядом две видавшие виды походные корзины, наполовину уложенные. Кажется, узнаю их, подумалось мне.
– По-моему, те же самые, что мы вешали на старину Чародея тогда еще, до Всемирного потопа.
Быстрый, удивленный взгляд, как будто я вывел его из размышлений на такую далекую тему, что надо переориентироваться.
– Корзины? Вероятно, да, те же. Не помню, чтобы я заказывал другие.
Я чуть было не спросил его, не забыл ли он положить чай, но вовремя опомнился и сказал вместо этого:
– Они, похоже, вечно будут служить.
– Нас они всех переживут.
Он был словно в зарослях терновника. Пока не шевелился, все было благополучно, но при каждом движении он натыкался на шипы. Или иначе: занятый, он забывался, но стоило ему остановиться, он тут же вспоминал.
– Ты бывал потом хоть раз в той Шангри-Ла[125], которую мы нашли?
Опять этот удивленный взгляд искоса.
– Нет.
– Даже соблазна не возникало? Найти опять было бы нетрудно.
– Мы говорили об этом с Чарити раз или два. Решили, что не надо.
– Разумно, пожалуй.
Тупик. Но я не оставил попыток.
– Похоже, на повестке дня у нас стандартный ланговский пикник.
Мне не нужно было ни спрашивать, ни заглядывать в корзины, чтобы знать, каково их содержимое: два гриля в запятнанных холщовых мешках, мешок с ножами, вилками и длинными вилками для поджаривания хлеба, набор закопченных и много раз чищенных чайников, две дюжины металлических тарелок и кружек, пачки пластиковых стаканчиков, бумажные тарелки, салфетки, скатерти, рулон бумажных полотенец. Промеж и вокруг всего этого упакованы дюжины булочек для сэндвичей, пакеты со сладкой кукурузой, баночки с майонезом и горчицей, коробки с крекерами, ломти выдержанного вермонтского чеддера, бутылки с яблочным и клюквенным соком. В холодильнике, готовые отправиться в корзины в последнюю минуту, – миски с незаправленными салатами, морковь и сельдерей, завернутые во влажную ткань, замороженные и теперь оттаивающие кексы “Сара Ли”, сезонные фрукты, какими торгует сейчас “Макчесниз”, но самое главное – центральный элемент этого языческого празднества: бифштексы, не четыре, не пять, а дюжина, огромные куски мраморного мяса в два дюйма толщиной, одного с избытком хватит троим дюжим дровосекам. Бифштексы на роту солдат, а объедков будет на всех ротных собак.
Ничто не могло быть забыто, как не был забыт чай в том далеком году, и ничто не могло оказаться не на своем месте. По-своему Сид такой же педантичный планировщик, как Чарити. Да, это она, по всей вероятности, учредила или унаследовала ритуал семейного пикника, определила его формы, постановила, что он должен быть изобильным, выбрала сосуды и утварь; но именно Сид осуществлял все церемонии, он знал их так же досконально, как священник знает мессу.
Мы доупаковали корзины и загрузили “мармон” – одно внутрь, другое сверху. Вернувшись в кухню, увидели сиделку, она ставила на плиту чайник. Сид представил ее мне: миссис Нортон. У нее были вьющиеся волосы и необычной формы нос, и она сказала, что рада познакомиться, хотя особой сердечности с ее стороны не ощущалось. Глаза углубленные, подозрительные, в лучах морщинок.
– Они там бодрствуют или спят? – спросил Сид.
– Немного отдохнули. Теперь разговаривают. Лучше бы поменьше, мне думается. Я им принесу по чашке чаю. Сделать вам тоже?
– Хочешь, Ларри? Нет? И я нет, спасибо, миссис Нортон. Я бы скорее пива. Составите мне компанию?
Она отказалась, я согласился. Стоя с банками в руках, мы смотрели, как она опускает в чашку пакетик, наливает кипяток, дает настояться всего секунду или две, перекладывает заварку в другую чашку, льет воду и вынимает пакетик опять-таки спустя считаные секунды.
– Довольно слабый чай, – заметил Сид. – Пожалуй, так лучше.
Миссис Нортон по какой-то причине, кажется, обиделась.
– Ей нравится именно слабый с молоком и сахаром, – сказала она. – Другого ее желудок не принимает.
Она сердито поставила на поднос сахарницу и кувшин с молоком, достала из ящика ложечки. Сид смотрел на нее.
– Я думаю… – промолвил он неуверенно. Посмотрел на часы. – В общем, мы никуда не торопимся, времени в запасе уйма, но можете им сказать, что, как только они будут готовы, мы сразу.
Сиделка некоторое время не отвечала. Высыпала из коробки диетическое печенье, пару секунд поразмыслила, подошла к холодильнику и, зачерпнув ложкой из миски, положила на стеклянное блюдо немного заварного крема. Сложила треугольником две бумажные салфетки и взяла поднос. Подойдя к качающейся двери, коснувшись ее бедром, она оглянулась и проговорила:
– Ей не стоит ехать, вы это знаете.
Взгляд, которым они с Сидом обменялись, был таким долгим и непримиримым, что мне почудилось, будто в воздухе повис какой-то брус, сквозь который попробуешь пройти – ударишься. Наконец Сид тишайшим голосом спросил:
– Вы можете придумать способ удержать ее от поездки?
Лицо миссис Нортон было красным.
– Я ей говорила. Но меня она не слушает. Вас – может.
– А может и не послушать, – сказал Сид. – Сегодня день ее рождения. Она твердо настроена на пикник.
– А телом слаба, как птичка. Полчаса назад ее опять вырвало. Она держится на одной воле. Два, три часа там наверху, на ветру, среди всех этих криков и возбуждения – я ей говорила, что она не выдержит. Я ни за что не отвечаю.
– Никто не будет возлагать на вас ответственность, – сказал Сид. – Вы делаете то, что можете. Что она ответила?
– Когда?
– Когда вы ей сказали, что ей не следует ехать.
Миссис Нортон резко выдохнула носом.
– Ответила: фу, какой вздор.
Сид усмехнулся и покачал головой.
– Прямо слышу ее. – Пожал плечами и развел руки в стороны, прося ее понимания, признавая свое бессилие. – Я думаю, чтó бы мы ни сказали, это не заставит ее отказаться от поездки. Остается только смотреть за ней и стараться не допускать, чтобы она переусердствовала.
– Я и так только и делаю, что смотрю за ней, – сказала миссис Нортон, снова обиженная.
Терпеливо, устало Сид проговорил:
– Я знаю. Понимаю, как вам трудно. Я вам благодарен за все. Я просто хотел сказать, что там, на холме, я буду занят готовкой, могу чего-то не заметить. Дайте мне знать, если ей станет нехорошо.
– Ей станет нехорошо, – сказала миссис Нортон. – Можете не сомневаться.
Она толкнула дверь бедром и вышла с подносом задом наперед. Сид стоял и смотрел на затухающие колебания двери.
– Ее можно понять, – сказал он. – Ты способен вообразить себе более трудного пациента?
– Сид, – спросил я, – почему мы вообще так поступаем? Может быть, стоит отвезти все это наверх, оставить другим и вернуться сюда? Чарити и Салли есть о чем поговорить, или, если Чарити утомится, мы вернемся в гостевой дом. Тогда мы сможем прийти завтра опять и не будем чувствовать, что доконали ее.
Он принялся отрицательно качать головой, едва я заговорил, и качал, пока я не кончил.
– Может быть, она останется ради Салли, – добавил я. – Я попрошу Салли сказать, что она устала.
На секунду показалось, что эта идея в какой-то степени ему по душе, но затем он отверг и ее.
– Так получится, что Салли испортила праздник. Нет, не выходит. Чарити это спланировала, и дома она не останется. Мне кажется, не поехать будет для нее еще хуже, чем поехать.
– Миссис Нортон явно считает, что она может не на шутку себе повредить.
Он посмотрел на меня так, будто не поверил своим ушам.
– Ради всего святого, Морган, конечно, она себе повредит. И весь вред у нее – не на шутку! Она настроилась на смерть, а когда она на что-то настроилась, ее не остановить никакими силами. Ее гордость на кону. Она все спланировала, каждый шаг. – В его лице, на которое падал тускловатый северный свет, появилось что-то вызывающее, глумливое, он словно взвинчивал себя для спора или драки. – Спланировала для себя, но и про нас, остальных, не забыла. Хочешь, расскажу сценарий?
Я молчал. Стоя на кухне, мы были уже, казалось, на грани ссоры.
Нарочито манерным, учительским голосом Сид заговорил: