– Для этого дружба и существует.
– Спасибо, ценю.
Он снял очки и протер. Аккуратно надел снова, зацепил за ушами и посмотрел на меня сквозь них. Выражения его глаз протирка стекол не изменила. Он сказал:
– Ты всегда считал мой брак рабством своего рода.
– Перестань.
– Считал, считал, разумеется. Я не настолько глуп, чтобы не видеть своего положения и не понимать, как оно выглядит со стороны. Моя беда в том, что с этим рабством я не могу расстаться. Ценю его превыше всего, что могло бы его заменить, включая пухленькую молодую особу.
– Никто из нас в этом никогда и не сомневался.
– Никогда? Что ж, возможно. Ты – наша часть, ты знаешь нас не хуже, чем мы себя. И мы с тобой в каком-то смысле похожи. Нет, я не хочу сказать, что ты под каблуком. Я хочу сказать, что твой брак – тоже своего рода кабала, цепь. Ты влюбился, как я, в хорошую женщину – и прикован к ней.
Я смотрел на него.
– Это тебя мучит? – спросил он. – Не мучит – голову отдам на отсечение. Но признаю, что извлекал из твоей беды некое утешение для себя. Видел человека, тоже привязанного, тоже беспомощного, хотя по совсем другой причине. Ты всегда был ей верен, постоянен, скала, и я восхищался и восхищаюсь тобой за это. Но я задавался вопросом, какой бы могла быть твоя жизнь, не заболей Салли полиомиелитом. С первой же встречи с тобой было понятно, что ты идешь вверх, что ты нацелен ввысь, как ракета. Успех мог оторвать тебя от нее – обычное дело, ты был бы не первый такой. Ты все равно сделал очень много, но, может быть, сделал бы больше, если бы на тебе не лежало первоочередное обязательство – заботиться о ней. Мне кажется, твой брак сотворил с тобой нечто похожее на то, что мой сотворил со мной.
– Если ты предполагаешь, что я жалею о нем, ты ошибаешься. Я никогда не хотел освободиться.
– Нет, – сказал он. – Конечно, нет, я не это имел в виду. Я тоже никогда не хотел освободиться. Я просто думаю… Я хотел сказать, что не могу не завидовать тебе, потому что ты ей нужен, она не может без тебя. – Смущенным пожатием плеч он перебил довольно хмурый взгляд, которым мы смотрели друг на друга. – Она не переживет тебя. А ты – ты мог бы ее пережить?
Такого вопроса я не ожидал. Он заставил меня вздрогнуть. Мы глядели друг другу в глаза в северном свете кухни. Наконец я сказал:
– Если ты сомневаешься насчет себя, не надо. Мы все крепче, чем нам кажется. Мы устроены так, что почти все раны залечиваются.
– Не знаю…
– Знаешь, знаешь. Тебе известно, что Салли, при всей своей зависимости от меня, способна меня пережить и что я способен пережить ее. Мы не останемся прежними, но мы выживем. И ты переживешь Чарити. Знаешь, что будет, если ты слишком поддашься горю и отчаянию? Она вернется и растрясет тебя хорошенько. Она этого не потерпит.
Я заставил его засмеяться.
– Да, похоже, – сказал он. – Боже мой, почему мы заговорили на эту тему? Прости меня. Нельзя так себя жалеть.
Распрямляясь, он поднял руки, протянул их к потолку так высоко, как только мог. Чуть ли не слышно было, как потрескивают его мускулы, надеясь на какую-нибудь спасительную работу. Он опустил руки.
– Так или иначе, нас ожидает этот чертов пикник. Ты можешь это себе представить? Что мы едем туда, играем в игры, набиваем себе желудки, поджариваем хлебушек, желаем ей долгих лет и поем сквозь зубы поздравительную песенку, а тем временем она стискивает зубы, чтобы не закричать? Господи. Изуверство чистой воды – просить тебя и Салли внести свой вклад в новый раунд традиционной семейной забавы.
Он прошелся по кухне, глядя то на одно, то на другое, лишь бы не на меня. Обращаясь куда-то в сторону, к шкафчикам, произнося слова так, словно они не предназначены для ушей, сказал:
– Но без праздничного торта. Мы с Халли думали его привезти, но потом оба попытались представить себе, как она задувает свечи.
Звук со стороны столовой. Сид быстро встал лицом к раковине и принялся мыть руки. Когда он повернулся обратно, вытирая их бумажным полотенцем, в проеме стояла Салли – старалась сохранить равновесие, одной рукой придерживая дверь. Я подошел и распахнул дверь настежь – так, чтобы она не закрывалась.
– Ну как, готовы ехать? – спросил я.
Ее глаза что-то мне говорили – что-то скорбное. Она уже наполовину повернулась, готовая двигаться назад.
– Она просит вас обоих подойти.
Промокнув руки напоследок, Сид бросил бумажное полотенце в раковину и быстро пересек кухню. Пристально, вопросительно посмотрев на Салли в упор, он прошел мимо нее в столовую и скрылся из глаз.
– Нехорошо? – спросил я. – Ей хуже?
Она только бросила на меня немой затуманенный взгляд и наклонила голову, побуждая меня идти первым.
– Давай ты вперед, – сказал я и, когда она пошла, последовал за ней.
3
Мы миновали сначала столовую, затем гостиную с большим камином из натурального камня, затем проходную комнатку, где полки и шкафчики по обе стороны от полукруглого эркера, набитые детскими книжками, кубиками, автомобильчиками, самосвалами, куклами и настольными играми, пребывали в постоянной готовности к приходу внуков. В коридоре, который вел в спальное крыло, было сумрачно, из комнаты в его конце лился свет. И вот мы в ней – в большом застекленном выступе, откуда на три стороны открывался вид. Салли и я с первого же раза, как тут побывали, прониклись завистью. Это все равно что спать в кроне дерева.
Чарити была в постели, полулежала на подушках и смотрела из-под приспущенных век на Сида, который встал спиной к окнам и положил руки на изножье с балясинами. Тревога и дурные предчувствия придали его лицу обвиняющий вид. А лицо Чарити в безжалостном прямом свете было изжелта-серым.
– Благодарю вас, миссис Нортон, – сказала Чарити с небольшим кивком. На мгновение мне показалось, что сиделка воспротивится тому, что подразумевалось. В ее лице возникло неповиновение, странные маленькие глазки глубже ввинтились в сеть морщинок. Но секунду спустя, не говоря ни слова, она взяла чайный поднос и вышла, пройдя мимо нас. Я увидел, что печенье и крем остались нетронутыми.
– Что случилось? – спросил Сид. – Что-то не так? Новый приступ?
– Ничего не случилось. Я нормально себя чувствую.
Но ее голос был тихим, невыразительным, лишенным обычного звучного оживления. Глаза были почти закрыты – слишком ярко бил свет от окон.
– Тогда зачем ты нас позвала?
– Хочу с вами поговорить.
– Миссис Нортон сказала, ты и так слишком много говоришь.
В ее глазах и голосе вспыхнуло недовольство.
– Сид! Как у тебя язык поворачивается – в присутствии Салли! Поговорить с ней было чудесно, я годами об этом мечтала. Я ни слова не хотела упустить. Миссис Нортон считает, я должна лежать тут, будто кошка на подушке, пока она ходит на цыпочках и задергивает занавески.
– Она думает, что тебе не надо ехать на пикник.
– Я знаю, что она так думает, – сказала Чарити. Ее глаза закрылись полностью. Через несколько секунд вновь открылись. – Об этом-то я и хочу поговорить. Я решила, что она права. Не надо.
Он вдруг стал похож на человека, который бросился всем телом на закрытую дверь и обнаружил, что она бумажная. Понадобилось несколько секунд, чтобы он пришел в себя.
– Что ж, хорошо… – проговорил он смущенно. – Я рад, что ты наконец… – Тут он, похоже, сообразил, что из этого следует. Его глаза расширились. Словно извиняясь, раскаиваясь в неуместной запальчивости, он убрал руки с изножья кровати. – Я думаю, так лучше всего, – сказал он. – Обидно из-за дня рождения, но они… Я попрошу Моу или Лайла взять “мармон”. Туда все погружено. Могут отправляться хоть сейчас.
Она перебила его:
– Нет, я хочу, чтобы ты поехал. И Ларри тоже.
Вот теперь он уставился на нее во все глаза.
– Когда ты в таком состоянии? Полная нелепость.
– Никакая не нелепость, – возразила она. – Я ни в каком таком особенном состоянии. Просто устала. Мне трудно было бы выдержать. Испортила бы всем праздник. Начали бы обо мне заботиться, волноваться и думать, что надо отвезти меня домой. А без меня вы сможете спокойно веселиться.
Он качал головой.
– Сид, ну рассуди сам. Это семейный пикник. Ты там нужен. Кто будет жарить бифштексы? К сожалению, мне придется воздержаться, но это не причина, чтобы все остались ни с чем. И такой погожий день – в самый раз для пикника.
Он упорно мотал головой.
– Они могут сами все устроить. Всего-навсего надо прийти и взять “мармон”.
– Да, и они сразу начнут думать, что я слишком плоха, чтобы ехать, и огорчатся, и примутся здесь околачиваться и проявлять заботу. Мне не нужна никакая забота, мне просто нужно немного покоя. Скажи им только, что Салли и я слегка устали. Мы тут тихо проведем время, будем думать про вас, как вы там играете в прятки, едите бифштексы и поете у костра.
– Костер обойдется без моего пения.
– Нет! – сказала Чарити. Попыталась было сесть прямо, но потеряла равновесие, ее повело вбок, она с трудом, неловко толкаясь, выправилась и продолжила с нажимом, подавшись к нему: – Сид, я хочу, чтобы ты поехал! Ты должен! Дэвид берет гитару, дети захотят жарить зефирчики и петь. Ты должен поехать и остаться допоздна, чтобы рассказывать им про созвездия.
Упрямо, с еле сдерживаемой паникой в глазах, он продолжал мотать головой.
– Какой смысл для нас в пикнике по случаю твоего дня рождения, если тебя там не будет? Мы здесь этот день отпразднуем. Пикником можно пожертвовать. Пусть другие едут туда с детьми.
Устало, осторожно она опустилась обратно на подушки. В глазах, смотревших на него, стояли досада и расстройство.
– Сид, дорогой, ну зачем ты споришь? Если ты хочешь что-то для меня сделать в мой день рождения, отправляйся туда и веди себя как отец семейства. Приготовь бифштексы, как ты один умеешь. Спой им какие-нибудь из твоих чудесных печальных баллад. Заставь Ларри спеть “Кровь на седле”, внуки никогда еще этого не слышали. Сделай это ради меня.