Карета подъезжала уже к крыльцу.
Из окна кареты высунулась седая голова графа с румяным лицом, отвисшими щеками и серыми заспанными глазами.
Граф взглянул и вскрикнул.
Мржозовский стоял с жалкой миной, как вкопанный, держа шапку под мышкою.
— Что же это такое? — воскликнул граф.
Графиня высунулась, посмотрела, закрыла лицо руками и болезненно вскрикнула.
— Что же это? Развалины! — сказал владелец.
— Как все бывает после войны, — прошептал, кланяясь, управитель.
— Но такой ужас только у нас, нигде я ничего подобного не видал!
— По большой дороге, ясновельможный граф, всюду так.
— И так все?..
— Разорено, — сказал Мржозовский.
— А деревня?
— Как и все.
— А люди?
— Половины их нет.
— А поля?
— Не засеяны.
— Но ведь это развалины, страшные развалины!
— Развалины, ясновельможный пан.
— Какое несчастье!
— Подлинно несчастье! — повторил со вздохом Мржозовский.
— Что же ваша милость тут делала?
— А что же я мог делать против армии?
— Как что? Просить, хлопотать у генералов, у старших, жаловаться, наконец.
— Один немецкий генерал, напившись пьяным, приказал было меня повесить в большой зале, насилу офицеры отняли. Жену и детей я должен был скрыть в городе, а сам не без опасности оберегал или наблюдал за имуществом ясновельможного пана.
— Что же вы сберегли?
— Как что? Все, что видит ясновельможный граф.
— А хозяйство?
— Не имею чем пахать, что пахать и что сеять.
— И в самом деле, ничего не посеяно?
— Не посеяно, ясновельможный пан, но Лейба обещает.
— Но что же нам делать? — сказала графиня. — Дом в развалинах, пустой, людей нет, здесь нельзя жить.
Граф потер себе лоб. Мржозовский стоял молча.
— Где, ваша милость, живете? — спросил граф.
— В двух комнатках, во флигеле.
— Ехать к флигелю!
Экипажи двинулись к флигелям. Тут граф, графиня, маленькая дочь их Мизя, нянюшки и слуги — все вышли. Разрушение произвело на всех сильное впечатление: все шептались вполголоса, оглядывались со страхом, а некоторые побежали опять в замок.
Ясновельможные граф и графиня пошли тоже взглянуть на барский дом.
Сурово и грустно прошел граф по комнатам. Жена его плакала, повиснув на его плече, ежеминутно останавливалась и ломала себе руки при виде своей любимой мебели — совершенно изломанной, своих комнат — обезображенных. Люди, следовавшие за господами, молча показывали друг другу то пули, то части обломков, то куски разорванных тканей. Мржозовский шел сзади, потупив голову.
Из дома граф направил шаги свои к балкону, ведущему в сад. Тут Мржозовский как будто чего-то испугался.
По сломанным ступенькам сошли они на луг, потом повернули направо по аллее. Управитель следовал за ними, люди тоже, Мржозовский только кряхтел неспокойно и вертелся во все стороны.
Пройдя темную аллею, приблизились к каменной лавке, устроенной под старым дубом. Граф взглянул на управителя.
— Людей с лопатами! — сказал он отрывисто.
Управитель провел рукою по лбу.
— Ясновельможный пан, незачем, — пробормотал он, заикаясь.
— Что? Как? Почему ваша милость знает, для чего я их требую?
— Сундука нет.
— Как нет! — воскликнул граф. — А почему вы знаете, что он тут был?
— Когда сюда явились австрийцы, — сказал, смешавшись, Мржозовский, — сейчас же стали искать денег, ломали стены, вынимали полы и, не найдя ничего, отправились копать в сад и нашли.
— Нашли? — повторило несколько голосов.
— Нашли, поделились и увезли с собой.
С необыкновенным хладнокровием обернулся граф к плачущей жене, шепнул ей что-то и пошел назад. Мржозовский побагровел и неспокойным шагом последовал за ними.
Люди побежали, чтобы удостовериться на месте в краже графского сундука. Точно, неподалеку от лавки, была заметна вырытая когда-то яма, хотя, впрочем, она уже немного поросла травой.
— Потеря наша велика, — сказал граф жене, — но мы не всего лишились. Не плачь, милая Аннета, другие больше нас потеряли, а у нас осталось еще столько, что мы можем изгладить следы этого опустошения… A la guerre comme à la guerre… Но я подозреваю Мржозовского. Впрочем, это еще откроется. Пойдем теперь во флигель, а завтра займемся делом и приведем все в порядок. Не мучь только себя, моя Аннета, люди нашего звания должны ставить себя выше этих мелочей. Отчаяние удел черни.
В эту минуту из чащи деревьев выскочил оборванный крестьянский мальчик — истощенный, желтый, бледный, весь в лохмотьях, лет семи или восьми. Сшитая из разных лоскутков сермяга едва прикрывала грудь и бока его, ноги были не обуты, голова не покрыта, а на бледном лице, несмотря на наличие испуга, страдания, следов болезни и глубокой бедности, господствовало выражение неизъяснимой кротости. Серые глаза были полны слез, на узких, сжатых, посинелых губах мелькала принужденная улыбка, улыбка страдальцев. Ребенок был хорош, но печальная красота его была красотой засохших цветов растения, побитого морозом. Лицо прячущегося дитяти поразило графиню и без того уже потрясенную видом опустошения. Мальчик перескочил через дорожку и скрылся в близлежащих кустах.
— Что это за дитя? — спросила пани.
— Пан Мржозовский, что это за ребенок? — повторил граф.
— Это, ясновельможный пан, сирота из здешней деревни. Целая семья вымерла от горячки, он прибегал сюда просить милостыню. Сын Бондарчука, зовут его Остапом.
— Неужели у него нет родных или близких?
— Никого, ясновельможная пани! Родные Бондарчуков первые ушли из деревни и еще не возвращались.
— Как же он существовал?
— Как червячки и птички, ясновельможная пани.
— И даже зимой?
— И зимой.
— И во все последнее время никуда не уходил?
— Нет, постоянно был у замка.
— Но чем же он занимался?
— Не знаю, право. Днем он никогда почти не показывался. По ночам видали его бродящим по пустым хатам и стойлам, кормили его из милости, и я сам видал, как они давали ему вылизывать свои котелки.
— Бедное дитя! — отозвалась грустным голосом графиня. Граф в свою очередь, под бременем тягостной думы, тоже вздохнул, но по другой причине.
Затем настала минута молчания. Мальчик выглядывал на господ из-за кустов, вполовину согнувшись, с выпученными глазами, готовый, по-видимому, броситься в сторону, как дикий зверек.
Приблизившись к тому месту, где он спрятался, графиня стала звать его к себе.
— Поди сюда ко мне, дитя мое, поди!
Мальчик посмотрел на нее.
— Иди же к ясновельможной пани! — закричал Мржозовский, поднимая палку.
Остап при виде этой угрозы хотел было бежать, но, услыхав вторичный зов пани, решился выступить вперед, искоса посматривая на управителя. Тут уже во всем своем величии предстало взорам присутствовавших нищенское положение сироты.
У графини покатились слезы.
— О, — воскликнула она; — нам не должно жаловаться и роптать на судьбу при виде такой нищеты!
— Но это разница, — пробормотал граф, взглянув угрюмо. — Они для этого созданы.
— Муж! Как тебе не стыдно говорить подобные вещи! — прервала Анна.
— Иначе Бог не потерпел бы этого, — хладнокровно докончил граф.
Графиня начала расспрашивать мальчика. Ободренный сирота отвечал уже гораздо внятнее.
— Был ли ты здесь в последнее время?
— Был.
— Что же ты видел?
— А что и вы видите… Жгли, ломали…
Вдруг граф как будто пробудился.
— Может, ты видел, как вырыли сундук из-под скамьи, которая стоит над водою?
Мржозовский страшно побледнел.
— Видел, — отвечал мальчик.
— В самом деле! — вскрикнули все. — Видел, как немцы!..
Управитель стоял, как приговоренный к смерти, едва дыша, бледнея и шатаясь.
— Не немцы, — сказал мальчик.
— А кто же?
— Господин управитель с какими-то людьми приходил ночью, выкопал, положил на воз и…
В это мгновение Мржозовский исчез в глубине сада. Люди погнались за ним.
— Может, ты видел, куда они его завезли? — прибавила графиня.
— Как же, я потихоньку пошел за ними. Видно, они боялись везти его далеко, потому что, только в поле выехали, там и выкопали яму под грушей.
— Скорей, скорей, — прервал граф, трясясь, как в лихорадке, — поспешим под грушу! Мальчик, иди с нами!
И через несколько минут граф уже был в поле, с людьми и Остапом. Под старой грушей, несмотря на тщательно прибитый дерн, можно было по едва заметной впадине угадать недавно взрытую землю.
— Здесь, — сказал Остап.
Люди принялись рыть, и, к неописуемой радости графа, заржавленная крыша сундука скоро застучала под ударами лопат. Добрались и до замка: он был не тронут. Граф, приказав везти в замок отысканное имущество, поспешил уведомить о том жену. Об Остапе же было совершенно забыто, и сирота отправился на луг, где несколько ребят пасли тощее стадо, греясь у едва тлеющегося огня.
Может быть, граф, слишком обрадованный своей находкой, и навсегда забыл бы о существовании сироты, но жена напомнила ему о благодарности.
— А тот мальчик? — спросила она его вечером.
— Какой мальчик?
— Сирота, который показал тебе грушу.
— А, правда! Совсем забыл… Надобно бы велеть его накормить.
— Накормить! Только! — сказала графиня. — Ведь кто тебя не знает, может подумать, что ты неблагодарен, бесчувствен, что у тебя каменное сердце.
— Но что же больше могу я для него сделать? — спросил граф.
— Мне кажется, — отвечала жена, — что ты можешь дать ему вольную, прилично воспитать и устроить будущую судьбу его. Мне кажется, что мы даже обязаны все это сделать.
— И в самом деле, ты говоришь правду! Делай, как хочешь!
После этого разговора графиня послала за Остапом, которого едва могли найти в садовой караульной будке.
На другой день, одетый, накормленный, принятый в число дворовых, наш бедняжка совсем ожил.
Год спустя графиня послала его в школу, и таким образом, покинутый сирота мало-помалу становился дельным человеком.