что знают: эта не отступится, все равно своего добьется. Да и просьбы ее больше похожи на требования...
Впрочем, говорит она всегда тихо, мелодично, размеренно, ровным тоном, умеет заставить себя слушать, не повышая голоса. Ее имя-отчество: Дарья Федосеевна. Так, может быть, подпись «Д. Ф.» - это всего-навсего инициалы? А Домовая Фея - так просто, шутка, игра словами? Один пенсионер как-то вечером слышал, что прохожий человек окликал ее странно, необычно - вроде бы Марьей Моревной. Так это или не так? Во всяком случае, Женя, брат Никиты, который живет в этом самом дворе, считает, что она...
Я хотела еще написать сцену у московского кинотеатра (какого - ну, давайте вместе решать: пусть будет хотя бы кинотеатр «Россия»). Долго и любовно ее обдумывала, радовалась всяким удачным деталям, маленьким находкам. Но есть у меня одно опасение: многовато всяких уличных московских кусков, не получилось бы однообразно, однотонно.
Схема сцены такова: случай сводит у порога кинотеатра несколько действующих лиц этой повести-сказки (пейзаж можете вообразить сами, Пушкинская площадь - место достаточно известное, а мне .уже чертовски надоело возиться с вечерним городом, его огнями и тенями). Племянник, долговязый, с болтающимися руками, растерянно стоит на углу, у него оказался лишний билет, обманула хорошенькая скрипачка из Гнесинското. Предлагает его рослой девушке с выразительным... словом, Любе из Берендеева (некогда онёры разводить). Та, подумав, соглашается. В темном зале рядом с ней - пустое место. Идет хроника. В эту минуту у памятника Пушкину приятная женщина, в черном платье, с седой прядью в гладко затянутых волосах, подзывает Никиту, который шел стороной, отдает ему свой билет и уходит так быстро, что он даже не успевает заплатить ей деньги. Прямо добрая фея какая-то!
(Хотя нет, позвольте, племянник же прекрасно знает Любу, жил в Берендеево, был в нее влюблен. Так дело не пойдет. Вымарываем племянника. Кого бы вместо него взять в игру со скамьи запасных? Моего соседа по квартире? Тренера Андриевского, к этому времени уже вернувшегося из стрелкового лагеря? Да пусть будет любой москвич, хотя бы Икс, Игрек. Вы можете его не запоминать, больше он на этих страницах не появится, обещаю вам; я этого не допущу, повесть-сказка и так слишком перенаселена. Итак, некий Икс. Племянника вымарываем, его вставляем. Значит, исправленному верить, второй вариант будем считать утвержденным. Дальше см. по тексту до слов: «...фея какая-то!»
Вот хроника кончилась, на минуту зажигают свет, Никита пробирается между рядами к своему пустующему, издалека заметному креслу. Сел. Идут' начальные кадры фильма, тень дыма движется по кирпичной стене, наплывают титры: «СКАЗКА БОЛЬШОГО ГОРОДА - СКАЗ...» Одну минуту! А что, если сделать так - каждый видит свой фильм, нисколько не похожий на фильм соседа? Можно даже сложнее. Люба, когда наклоняется вправо, к Иксу, видит пустенькую пошловатую цветную комедию, новенькую, с иголочки, блистающую красками, улыбками красоток, трюками, а когда наклоняется влево, в сторону неизвестного юноши, который повернулся к ней чуть ли не спиной... Что ей тогда видится на экране? Кадры из «Голого острова»? Или странный кадр - стекло метро, темное стекло с бегущими, струящимися темными кабелями подземного мира, а в стекле отражение лица... молодое мужское лицо... чье? Она как будто бы его уже... Тут же в зале сидит Ленка Тонкие Косы со своим папой, для нее крутят чудесный фильм про чудесный город, где детям на улицах раздают бесплатно эскимо (сколько можешь унести зараз в руках, только, чур, без сумки), где родители разрешают любую вещь брать, уносить на улицу и показывать подружкам, хоть мамин брелок с цепочкой, хоть папину многоцветную самописку с видами Лондона. (А так ли это удивительно, волшебно, что одному дано увидеть на экране иное, чем другому? Ведь, в сущности, любой фильм - это много фильмов, и всегда каждый зритель видит свое, видит по-своему.)
Никите в кино скучно (не потому ли, что он сам скучный?) . Никита смотрит неинтересный фильм - потому что он сам сегодня неинтересный, пустой. Не умеет увидеть на экране интересное. И соседей не увидел, не разглядел, когда шел мимо них на свое место. Надо быть внимательнее к людям, Никита, они того стоят. Не кисни, не хандри. Не погружайся всецело в себя, не занимайся только своей болью, своими обидами, неприятностями. Никита, Никита, ты добрался до таких высот, ты вел себя молодцом. Не сползай вниз, держись, цепляйся, дорогой, пробуй лезть дальше вверх, хоть и круто, трудно. Ну, ну! Я ведь так за тебя болею. Я же успела привязаться к тебе за время пути, который мы прошли вместе, мне будет тебя не хватать, когда я поставлю точку. Не рухни, Никита, крепись! Герой должен карабкаться вверх, только вверх, хотя бы на четвереньках. Иначе какой же он герой?
Осталось, кстати, не так уж и долго ходить в героях. Сегодня четверг, да? А воскресенье (которое ты назначил Вадику) будет последним, заключительным днем нашей повести-сказки. Всего каких-нибудь трое суток...
Но что это? Никита берет свою спортивную куртку на «молнии», которую небрежно бросил на подлокотник кресла. Не смей вставать и уходить посреди фильма, слышишь? Я тебе запрещаю. Дождись, когда вспыхнет свет, оглянись по сторонам... выйди вместе со всеми в общей очереди. Какое там, и не думает слушаться, куртку перебросил через плечо, тень головы мазнула экран. Идет вдоль ряда. Скользнул невидящим взглядом по лицу соседки, пробираясь мимо, пригнувшись. Да, смотрит в упор - и не видит. Думает о себе, весь в себе. Может быть, это совсем и не она сидит, не та, что в отражении. А может быть, и та. А может быть, просто похожая, напоминающая ту? Но нельзя проходить мимо. Нельзя! Помнишь, ты увидел, прочитал в глазах Соколенка... А теперь, возможно, что-то прочитаешь в девичьих глазах (тех или не тех, кто знает), что-то привлечет твое внимание, остановит тебя, ты передумаешь, сядешь обратно на место, и вдруг подлокотники твоего кресла прорастут, зацветут... да, розами, тяжелыми белыми розами... и ты неожиданно для себя...
Ушел. Не о чем говорить! А в это время Люба, чтобы избавиться от болтливого недалекого Икса...
Вот незнаю, как быть с этой главой. С одной стороны, тут проявляются существенные черты характера, поведения Никиты - его невниманье к окружающему, сосредоточенность на себе, на своих делах. А с другой стороны - успею ли я это написать? Уже договорилась с машинисткой о перепечатке, назначила день. Времени в обрез. Если отложу (а я уже не раз откладывала), то опять надолго. Муж меня подгоняет, твердит одну из своих излюбленных поговорок: лучшее враг хорошего.
Наступило наконец воскресное утро, которое Никита назначил Вадику. Было это утро для Никиты длинным, пустым, необыкновенно тягучим. Мать (она уже вернулась из деревни) заставила Никиту выбивать на дворе ковровую дорожку, потом зимние ватные одеяла. Женька, тот, конечно, смылся сразу же после завтрака с магнитофоном в руке, а Никита не мог уйти, потому что ждал Вадика. Заикнулась было мать насчет подушек, которые «залежались», тоже «припахивают пылью», но Никита забастовал, решил, что на сегодня хватит, остальное в другой раз. Так как мать рьяно обмахивала потолок и стены, он ушел вниз, присел на широкую закраину старого детского песочного ящика, квадрата из досок, запрятанного в глухом углу, в густых кустах акации. (После постройки новых домов снесли все заборы, сараи, детям сделали игровую площадку, где была большая новая песочница, всякие качели и каталки, стенки из палок. А здесь, на прежней песочнице, теперь никогда никого не было, разве что голуби разгуливали да хозяйки чистили песком кухонные ножи. Это вообще был их с Вадиком угол, их песочница, их кусты, они тут часто сиживали.)
Отсюда была хорошо видна дорожка, ведущая к парадному, пропустить Вадика он не мог, а его самого совсем не было видно, потому что разросшиеся кусты почти смыкались в кольцо. Пригревало зрелое августовское солнце, зелень двора уже основательно выцвела, потускнела. Мотались круглые желтые головы золотых шаров, этих непременных спутников московской и подмосковной осени. Несмотря на то что было душновато, в воздухе уже чувствовался какой-то осенний мятный холодок, привкус увядания. Вот сиди теперь, пока Вадик явится, соизволит пожаловать! Никита вообще последнее время был не в своей тарелке, а сегодня чувствовал себя особенно раздраженным, взвинченным. В сиротливом ожидании на дряхлой, полуразвалившейся песочнице было что-то унылое, нелепое.
А с чего быть хорошему настроению? Торчит в чужом цехе, среди чужих людей, делает неинтересное для него дело. Принес на днях такую хилую получку, что стыдно было матери отдавать. Теперь ему казалось: Женька смотрит на него неуважительно, насмешливо, а мать - с жалостью. Мать сегодня сказала: возможно, она премию получит. Утешает его, успокаивает, что ли? Нечего по шерстке поглаживать, он не котенок... Дорого, однако, он расплачивается за историю с фотографом. Дорогая это цена - дешевая получка. Никита, с годами добившись высокой оплаты, привык к ней, ценил ее как признание своих заслуг, своего места в обществе. Нелюбимая, немилая работа, человек и дома перестал чувствовать себя главой семьи, старшим мужчиной в семье - что же тогда остается? Как будто вынули из-под ног фундамент, на котором так твердо, уверенно стоялось, который казался незыблемым.
Полез в эту свару с Жуковым. Взял и полез. А что меня тогда толкнуло? Как это, собственно, произошло? Крикнул: «Товарищ корреспондент!» А если бы иметь время... подумать, взвесить, здраво рассудить... что тогда? Какое бы я принял решение? Вышло-то ведь все сгоряча, одним махом. Сработал ли «механизм наоборотика», «принцип наоборотика», как называет его Женька? (Формула: нельзя, не нужно, не стоит это делать - ах, нельзя? значит, обязательно сделаю!) Или - кто это из великих людей говорил: «Остерегайтесь первого движения души, оно всегда благородно...»