Но в таком случае, как считает защита, формула «прошел мимо своей мечты, пренебрег своей мечтой» не имеет оснований и должна быть изъята.
- Отрекся. Отрекся от своей мечты,- медленно, раздельно говорит судья, постукивая карандашом о колокольчик, который при этом слабо звякает Отречение имело место, Сегодня. Пока он перебирал вилку электропылесоса. Цитирую, лист дела номер,. «Нет, к чертям! Хочу стать прежним. Никаких девушек в стекле Никаких отражений, видений, терзаний». Вот так. Не стоит сражаться с фактами.
Но это всего один миг, один момент! Защитник горячится.- Нельзя судить по одному моменту! А едва только появилась слабая возможность... хоть малая вероятность... Никита Иванов тотчас же, как известно суду, оседлал коня седельцем неезженым, обуздал...
Судья порезче ударяет карандашом колокольчик, тот неприятно дребезжит.
- У нас не семинар по фольклору. Защита, без украшений, пожалуйста! Имеются еще вопросы?
Да, у защиты они имеются. Никита Иванов ведь не знал, не мог знать, что случай с девочкой имеет какое-то отношение к судьбе человечества. Не так ли? А его обвиняют...
- А если не человечества? Просто человека? Ребенка? Все равно. Созвездий бы не было, не будь звезд. - Прокурор, в черном глухом свитере с высоким воротом под самый подбородок, стоит, заложив руки за спину. Его могут прерывать. Он не может. Поэтому ему тяжело. Или обвинять вообще тяжело? - Права всех основаны на нерушимости прав каждого.- Подводит итог: - Прошел мимо судьбы человека,- Он садится. Кончил.
Слово предоставляется защитнику:
- Поймите, товарищи, как трудно было ему распознать, разобраться... а тем более на ходу. Кривой, извилистый переулок, незнакомый двор, все происходит на заднем плане. Какая-то девочка, ну, зажато что-то в кулачке...- Переглядывается с Теффиковым, тот делает ему знаки,- Ах да, вот товарищ Теффиков мне подсказывает, про это ведь Никита не знает, так и не успел узнать. Ну, тем более! Учитывая эту неясную, неопределенную ситуацию, как мы можем всю тяжесть ответственности возложить на юношу, который очень торопился... думал совсем о другом, не смотрел по сторонам...
- Смотрел он,- грустно говорит прокурор.
Судья резко напоминает:
- Обвинение не имеет права прерывать защиту. Делаю серьезное предупреждение!
- Извините,- грустный черный прокурор наклоняет голову. - Забылся. Больше не нарушу.
Защитник кончает свою речь. Садится.
- А кто будет приводить в исполнение приговор? - спрашивает судья. Поворачивает голову к секретарю.
- Как наметили. Вот! - секретарь показывает на круглый деревянный барьер.
За барьером стоит спиной к нам парень (когда это он успел незаметно проявиться?). В одной руке ружье, в другой - бумажная мишень с черно-белыми кругами. Одет пестро, крикливо: розовый вельветовый пиджак (тесен ему на груди), под пиджаком что-то неподходящее, синее.
- Отвод,- говорит защитник. - Это личный враг Никиты Иванова. Не имеет права приводить в исполнение приговор. Не беспристрастен.
- Личный враг,- повторяет задумчиво судья, словно взвешивая тяжесть этих слов,- личный недруг... С каких это пор? Давно ли?
- С сегодняшнего дня. После эпизода на старой песочнице настроен непримиримо. Не годится. Возражаю.
- Отвод,- говорит прокурор решительно.- Давний личный друг обвиняемого. Годы дружбы могут перевесить. Неуместен в роли исполнителя приговора.
- Хорошо, к этому еще вернемся,- решает судья. Парень с ружьем исчезает.- А теперь суд удаляется на совещание. Прошу в зале соблюдать порядок.
...Публика не расходится, все остаются на своих местах. Товарищ Теффиков щелкает пальцами, в руке у него оказывается вскрытая банка с манговым соком. Он наливает защитнику, потом угощает прокурора, а за ним - желающих из публики. Манговый сок не иссякает, его хватает на всех. А кстати, откуда взялись бумажные стаканчики, да еще в таком количестве? Молодец циркач, чисто работает, ничего не скажешь. И явно без специальной аппаратуры, откуда ей здесь взяться? Недаром наш цирк пользуется таким успехом за границей.
...Выходят судья и два заместителя, усаживаются. Около судейского стола вертится Боб, репортер из нашей газеты. Должно быть, ему поручено написать заметку для хроники, строк тридцать - тридцать пять, вряд ли больше. Репортеров у нас не балуют, держат в. черном теле.
- Именем истины.,. - начинает читать судья. И останавливается, недоумевая: - Позвольте! Секретарь, на какой такой машинке вы это печатали? Везде не хватает буквы «Б». «Овиняется... что в оласти чувств он ыл... груоват...» Марсианский язык. Абракадабра какая-то. В чем дело? Как это получилось?
Секретарь, оторвавшись от своей писанины, подбегает к судье, он очень смущен.
- Не понимаю... ну ничего, минутное дело. Сейчас проставлю от руки. Ума не приложу, как это могло... Буквально одна минута. Да у нас и нет такой машинки, с отпаявшимся рычагом. Чудеса!
Он начинает править на уголке стола. Неожиданно поднимается товарищ Теффиков, прижимает руки к груди, кланяется всем вообще, потом судье и заседателю отдельно.
- Догадываюсь, что приговор ваш суровый, высокочтимые судьи. Но раз уж так вышло... с этой буквой... Пусть будет минута молчания. Минута милосердия. Чистота украшает саклю, а раздумье - того, кто призван решать. Еще немного подумайте, прежде чем зачитать исправленный текст. Прошу вас!
Судья (после какой-то небольшой заминки) встает - и вслед за ним все, кто есть в зале. Встаю и я. Это минута молчания. Минута милосердия. Вот что может сделать иногда неисправная машинка.
- Готово. Все в порядке.- Секретарь подает бумагу, где проставлены от руки недостающие буквы.- Можно зачитывать.
Судья говорит с заседателями. Потом берет из рук секретаря бумагу и разрывает ее - пополам, на четыре части, на восьмушки. Обрывки бумаги аккуратно складывает в пепельницу.
- Никита Иванов может помочь человечеству. Правда, оно об этом и не подозревает. Но это неважно. А пока что человечество может дать Никите Иванову маленькую льготу: позволить зачеркнуть минуту в его жизни. Позволить вер' нуться назад. Выдать ему этот аванс в счет будущих добрых дел. Дать фору, если говорить языком шахматистов! Человечество согласно. Правда, оно об этом не подозревает, но это неважно. Таково наше решение.
В зале шум, кто-то начинает хлопать. Моя соседка слева не одобряет речь судья: «Нельзя же так легкомысленно обращаться со временем. Назад-вперед-назад. Совсем его задергали. Время им покажет». Сосед справа доволен: «Разум- ное доверие необходимо. Оно нриносит пользу. Доверять выгодно». Недалеко от меня встает на скамейку учительница, та, что давала свидетельские показания, с веснушками и шестимесячной.
- Только без подсказок! Пускай Никита Иванов сам. Один, самолично!
Судья кивает головой:
- Правильно, согласен. Без хорошей или плохой подсказки. Пускай сам. Свободный выбор варианта. В конечном итоге все решает сам человек, его добрая воля.
И объявляет заседание суда закрытым. В зале шумно. Ко мне между рядов скамеек протискивается Боб. Машет рукой, что-то выкрикивает. О чем он? Что ему надо?
- К телефону... Вас к телефону! Лежит трубка... в соседней комнате... Это из дому. Да вы не волнуйтесь, она, конечно, найдется... Какое-нибудь недоразумение. Ну, просто засиделась у подруги...
Последнее, что я вижу,- заседательница достает из портфеля белый халат, стетоскоп. Темнота.
...торчал остов раздетой колокольни, окна первых этажей домов прятались в густо заросших палисадниках с ветхими заборами. На лавочке грелась, полузакрыв глаза, старуха в темном платочке, кидала семечки в беззубый рот. В глубине двора мужчина куда-то вел девочку лет десяти, с тонкими косичками, она капризничала, упиралась... такая большая, а ревет в голос... оглянулась... Никита мельком увидел круглое заплаканное лицо, круглые голубые глаза, но твердая рука мужчины уже схватила ее за плечо.
Переулок резко переломился. Впереди шумная, людная магистраль. А вот и автобус. Как раз тот, который нужен. Но, странное дело, Никита замедлил шаг, что-то его тревожило. Эта девочка... мужчина с ней, в грязно-рыжей кепке, низко надвинутой на лоб* с поднятым воротником серой толстой куртки... как грубо он ее тащил. Ну, пускай отец, но, возможно, пьян, перебрал в воскресенье лишнего. Это безумие - упускать автобус, когда еще подойдет следующий, а он опаздывает, теряет... Кто знает, может быть, главное в своей жизни. Нет, надо ехать, нечего мудрить! Он же не Вадик. Последние садятся, надо решать, надо что-то решать. Отец девочки пошлет его ко всем чертям за то, что он суется не в свое дело, и будет совершенно прав. Попадешь в смешное положение, только и всего. Останешься в дураках. Водитель, немного помедлив, закрыл дверцы автобуса. Без двадцати три. Ну, так что же ты теперь стоишь? Тогда уж отправляйся назад. Господи, до чего идиотская история! Поворот, старуха в темном платочке. Какое у нее неприятное, хищное выражение лица, и чем это она, интересно, умудряется грызть семечки, деснами, что ли? Отец с девочкой ушли, ну, слава богу, вот и конец, где же их теперь разыскивать? Нет, они здесь, девочка зацепилась руками и ногами за штакетник дряхлого забора, всем телом вжимается в забор, он тянет ее за косы со всей силы, штакетник трещит, ломается. Э, да здесь действительно что-то неладное! Никита, прижав кулаки к груди, побежал. Ударил! Ударил ее, мерзавец, обломком штакетника по голове... Да будь ты хоть трижды отец... Отпусти сейчас же, зверюга! Не хочешь? Бить ребенка... в двадцатом веке, в нашей стране... Сцепились, сплелись тесно, на Никиту пахнуло перегаром и потом, чем-то залежалым, кислым, рыжая замусоленная кепка полетела наземь,- где я мог видеть этого паршивого пьяницу, эти оловянные глаза, тяжелый подбородок, неважно, сейчас не до того, вырвать девочку, вот так, поставить за своей спиной, спрятать за себя, и пусть не высовывается... Он подбирается к моему горлу, однако и хватка у него, а не кажется таким уж... стиснул, черт, никак не вздохнуть... удалось освободиться, уф! Приемы, собака, знает, того и гляди разорвет рот или большим пальцем глаз вдавит, не подпускать близко, главное - не подпускать... Плохо дышится, намял мне шею, что-то