– Вот именно, – важно кивнула Кара. – Поэтому телепортационное заклинание на браслете – из арсенала людей, а для вплавления я брала кусочки эльфийских плетений, не нарушая их структуры. Отец помог.
При последних словах она посмотрела на меня, желая знать, какую реакцию вызовет упоминание ее дражайшего родителя. Реакция была ожидаемой: зубы свело, а рот перекосило, словно вместо сочного апельсина мне поднесли такой же сочный лимон, и захотелось не менее сочно выругаться…
– Ваш наряд не подходит для сегодняшнего торжества, – выдала вдруг полуэльфийка, оглядев мое платье, цвет которого портниха когда-то назвала розовой лавандой. – Раздевайтесь, наденете что-то более подобающее событию.
– Белоснежное и развевающееся? – предположила я.
– Белый не твой цвет, – Кара, не меняя тона, перешла на «ты». – Голубой будет лучше.
– Благодарю за заботу, но вряд ли мне подойдут ваши платья.
– Я не собираюсь давать тебе свои. Я пошила платье специально для тебя.
– Как? – опешила я.
– Я же искусница. И артефактор. Мне это несложно.
Когда она подошла к занимавшему половину комнаты шифоньеру, я невольно затаила дыхание. Сразу виделось нечто волшебное, как в сказке о Золушке, и Каролайн в свете последних событий органично вписывалась в образ доброй, хоть и немного странной феи. Затем мысли сменили полярность, и я представила, как мне предложат нечто «эльфийское» – то, что нужно надевать на голое тело.
Однако платье обмануло все ожидания. Классический фасон не предполагал отсутствия белья, и ничего волшебного я в наряде не чувствовала.
– Что в нем… такого?
– Какого? – не поняла вопроса Кара.
– Необычного?
– Ничего. Это платье.
– И чем оно лучше моего?
– Оно голубое! – полуэльфийка всплеснула руками, досадуя на мою недалекость.
Не хотелось обижать ее отказом, помня о вчерашнем, и да, голубой – мой цвет. Хотя я не ставила целью блистать на сегодняшнем приеме…
– Совсем другое дело, – улыбнулась Каролайн, когда я надела ее подарок.
Не знаю, что за чары она использовала в работе, но платье сидело идеально и тут же было причислено мною к ряду любимых вещей. Все же оно совсем не простое. Возможно, вещи, сделанные специально для кого-то, обретают собственную магию.
– Я хотела бы поговорить с вами, пока есть время, – полуэльфийка вернулась к отстраненному «вы». – Вы все еще сердиты на моего отца?
– Подарками вы пытаетесь загладить его вину? – предположила я.
– Нет, – ответила она. – Он ни в чем не виноват перед вами.
– Угу. Различие культур и никакой враждебности.
– Вы любите своего отца, Элизабет. Я помню, как вы говорили с ним по телефону. Вы не умеете скрывать эмоций. Я умею. Но своего отца тоже люблю. И мне неприятно, когда его считают хуже, чем он есть.
В искусстве сокрытия эмоций она и правда преуспела: речь, которая в моем исполнении звучала бы с возмущением и упреком, у нее вышла совершенно ровной. Потому и сложно верить в искренность эльфов: они кажутся бесчувственными. Но лишь кажутся, и Каролайн я поверила.
– Я не считаю вашего отца плохим или жестоким, – сказала я ей. – Но мы слишком разные. Мы, люди, не можем так легко отказываться от того, что нам дорого, ради каких-то принципов.
– С чего вы взяли, будто эльфам отказываться легко? Мы так же дорожим теми, кого любим. Но мы должны думать о последствиях, хотя иногда это тяжело.
– Вас не было в лечебнице, когда ранили вашего отца, – вспомнила я. – Почему?
Меня порадовало бы, прояви она чуть больше чувств и скажи, что не отправилась со всеми, потому что боялась изменить незыблемым законам нелюдей, расшвырять стражей и лично тащить лорда Эрентвилля на операционный стол, чтобы люди-целители спасли его, нарушая все запреты…
– Потому что в посольстве нет оружейной комнаты.
Я не сразу сообразила, о чем она говорит. В то, что лорд Эрентвилль случайно выстрелил в себя, я никогда не верила. Но… Каролайн?!
– Я телекинетик. Мне нужно тренироваться. Увеличивать вес поднимаемых предметов. Оттачивать скорость реакции… Официальная версия почти правдива: в отца никто не стрелял, он стрелял сам. Но не в себя. В меня. Это весело… было прежде. Он стрелял, я отбивала или ловила болты. На мне всегда была защита, отец сам ее ставил. Я доверяла ему в этом. А он доверял мне и щитов не держал. Болт развернуло так неудачно, что он почти не потерял начальной скорости… или это я оттолкнула его с силой…
Под внешним спокойствием Каролайн почувствовалась такая боль, что захотелось броситься к девушке, обнять, пожалеть… Но она не поняла бы.
– Это была случайность, – сказала я.
– Я знаю.
– Но продолжаете винить себя… А единорог без вас скучает.
– Тебе не понять, – Кара покачала головой.
– Мне? – я хмыкнула: кому разбираться в таких вопросах, как не последней наезднице? – Он видит далеко за пределами своего домика и знает, что случилось и как. И от вас… от тебя он не отвернулся.
Грайнвилль наверняка говорил ей что-то подобное, и ему можно было верить, с оглядкой на его дар и знания. Но Грайнвилль, по мнению Кары, пристрастен. Можно ли принимать как истину слова неравнодушного к тебе мужчины? Обманет и сам поверит, что непростительный проступок – всего лишь случайность…
…И боги не шлют вместо комет-телеграмм отравленного шоколада…
Я встряхнулась, заставив себя снова думать о Каролайн.
Хотя думать уже не о чем. Все у нее сложится. Не сегодня, так завтра наберется решимости и заглянет к единорогу, а уж он ей мозги вправит. И с Грайнвиллем они разберутся: он ждет, время у него есть. И у нее есть, пусть и намного меньше.
…Недавно я просила всего несколько дней, и мне бы этого хватило. Или нет. Теперь я этого не узнаю…
Пытка.
Можно было сколько угодно кусать губы и ломать пальцы, впиваться ногтями в ладони – мысли все равно рвались к нему.
Зачем? Почему? Почему он?
Я пыталась осмыслить это уже не раз. И нашла объяснение. Говорят, что чувства не поддаются логике, но я нашла. Что бы я ни испытывала к нему, с первого дня и до последнего, болезненный страх или не менее болезненную страсть, с ним я всегда была сама собой. Именно так. Не зная и не понимая, кто я, была все-таки собой.
Кем стану теперь без него?
– Пора, – отвлек от размышлений голос Кары.
Я думала, что прием будет закрытым, но народу в зале собралось даже больше, чем после полета «Крылатого». Если бы я догадалась спросить, мне, наверное, разрешили бы пригласить подруг.
– Нужно подойти к отцу, – сказала Каролайн, кажется, еще сомневаясь в том, что я смогу достойно держаться рядом с лордом Эрентвиллем.
Раздавшийся тут же громкий хлопок и магниевая вспышка слева заставили меня испуганно дернуться.
– Простите, не успела предупредить: отец разрешил репортерам и фотографам нескольких изданий присутствовать на вечере.
Дым от вспышки втянулся в маленький ящичек, стоявший на полу рядом с фотоаппаратом, но неприятный запах успел раствориться в воздухе. Заставил сощуриться и осел на губах горькой пылью.
– Леди Элизабет, – посол расщедрился на улыбку, и еще одна вспышка поведала о том, что сей невероятный случай войдет в историю.
Воздух сделался горше, но я улыбнулась в ответ:
– Лорд Эрентвилль.
В конце концов, он не виноват в том, что эльф. Да, они странные, другие, но они смогли сохранить единорогов и свой мир, в котором корабли летают по небу без воздушных пузырей и паровых движителей.
– Мисс Аштон, – Оливер Райхон изяществом манер почти не уступал эльфам.
– Добрый вечер, милорд.
– Прекрасно выглядите.
– Благодарю.
Стандартный набор фраз и комплиментов. Поклон. Поцелуй руки. И – словно в танце – смена партнера.
– Здравствуйте, мисс Аштон.
– Здравствуйте, доктор.
Дрожащие пальцы не успевают отогреться мимолетным прикосновением теплых губ.
Вспышка.
Деревянные коробочки, зачарованные на то, чтобы убирать дым, не справлялись. Отчего бы еще все плыло, подернутое белесым туманом? И эта горечь…
– Тебе нехорошо? – Кара заботливо взяла под руку.
– Это от дыма. Наверное, у меня аллергия.
Аллергия – чудесное объяснение, особенно если глаза заслезятся.
– После официальной части можно будет уйти, – утешила полуэльфийка. – Никто не станет тебя задерживать.
С официозом эльфы, вопреки расхожему мнению об их церемонности, не затягивали. Посол произнес короткую речь. Ректор сказал несколько слов от лица академии. Затем народу показали принца.
Принц был прекрасен и очень стар. Я поняла это по его глазам, еще более прозрачным и отрешенным, чем у всех ранее виденных мною эльфов, и по тому, насколько мертвым казался въевшийся в острые скулы рисунок.
Меня представили ему лично. Я присела в глубоком реверансе и вздрогнула, когда его ладонь коснулась моей макушки: показалось, что с этим прикосновением он считывает мои мысли, как это делал Мэйтин.
– Мир волнуется, – сказал принц словами Грайнвилля. – Но волнения напрасны. Ты знаешь, что делать.
Он отвернулся, переключив внимание на Каролайн. Что-то сказал ее отцу на непонятном мне эльфийском наречии. Тот кивнул, а полуэльфийка опустила глаза и покраснела совсем по-человечески. Однако ее смущение было слишком счастливым, чтобы переживать по этому поводу.
Официальную часть можно было считать законченной, но я не ушла. Бродила по залу в одиночестве. Когда я выпала за борт «Крылатого», от желающих пообщаться отбоя не было, а сегодня на меня лишь смотрели со стороны и улыбались. Наверное, статус жертвы более располагает людей, нежели гордое звание героини. Хотя и к сегодняшней почетной жертве внимание было не слишком повышенное. Я не следила специально, но… Следила. Отметила сразу, до чего к лицу ему строгая серая тройка. И само лицо украдкой рассмотрела до мелочей. Казалось, слезы единорога смыли не только каменный налет: морщинок стало меньше, разгладились жесткие складки у рта, глаза посветлели. А может, отдохнул в кои-то веки, выспался…