— Смотри, братец, как бы каблуки твои немецкие вместе с копытами не отвалились, — буркнул Савва.
Стеллер, нимало не обидевшись, расхохотался.
— Вот за что вашего русского брата люблю, так за прямоту! — отсмеявшись, сказал он. — Тому четвертый годок, как я покинул град Петров и в земли сибирские прикомандирован. Довелось хаживать маленько. В бытность в Иркутске в земли баргузинские с экспедицией ходили немало, а морозец там, доложу я вам, нынешнего покрепче.
— Так уж и покрепче? — усомнился Савва. — Бывал я на Иркуте и на Обь ходил, да там такого нет. Здесь же до костей пробирает!
— Мороз морозу рознь, — назидательно подняв палец, сказал Стеллер. — А я делами служебными замеры делал. У большой воды меньше счисление выходит, хоть и так же кажется. Но коли мороз сухой, да ветра нет, телу-то приятней. А здесь с моря сквозит изрядно, потому и пробирает. А вон погляди на море. Бухта ото льда свободна вовсе, а на Байкале в это время лед уже в сажень.
— И то верно, — неохотно согласился Савва. Хоть и посверкивал он глазами на немца, но Лорка сразу понял, что тот ему пришелся по душе.
— А по какому делу к командору? — рискнул спросить осмелевший Лорка.
— По самому наиважнейшему, — гордо сказал Стеллер. — Поплыву я с командором проход из Азии в земли американские искать.
Сказал он это так, будто одного его и дожидались, и Савва с Лоркой прыснули.
— Хорошая у нас будет компания, герр[19], — ухмыльнулся Савва. — С тобой не соскучишься.
— Неужто попутчика Бог послал! — Стеллер вскочил и принялся радостно трясти руку Саввы. — А это сынок твой?
— Это юнга пакетбота «Святой Петр». Ксаверия Вакселя сын Лаврентий.
— Лейтенанта Вакселя? — Стеллер почесал лоб, откуда из-под шапки, которую он и не подумал снять, потекли уже струйки пота. — Постойте-ка, помню я Вакселева мальчонку. Белобрысый такой, шалун! Да как это ты так быстро вырос?
В его словах было столько искреннего изумления, что Лорка едва снова не прыснул.
В следующее мгновение Стеллер горячо тряс руку и ему.
— Стало быть, старый друг! А как русские говорят, старый друг лучше новых двух! Вот так удача!
Дверь снова распахнулась, и вернулся якут Федор.
— Господин Георгий, вас начальник Иван Иванович ожидать будет скоро и проводить к нему немедля велел.
— Иду, спешу! Ну, братцы, еще свидимся! — И вместе со своей примечательной свитой Стеллер удалился, что-то под нос бормоча.
— Ученый человек, немец, а поручкаться не зазнался, — заключил польщенный Савва. — Обрусел.
— …И когда начинается ход горбуши, камчадалы роют в земле большие ямы, наваливают туда рыбу доверху, и там она гниет и киснет, — рассказывал Стеллер. — А потом в течение зимы превращается в нечто похожее на слизь, и слизью этой кормят собак. Ежели же зимой открыть такую яму с кислой рыбой, от нее зловоние поднимается на четверть мили, не меньше. Хотя сами ительмены такую кислую рыбу едят не хуже собак, да и некоторые казаки, я видывал…
— Тьфу, прости Господи, — брезгливо сплюнул Савва.
— А те, кто желает лучше приготовить кислую рыбу, — кося лукавым глазом на Лорку, Стеллер возвысил голос, — чтобы она сохранялась в целом виде и меньше воняла, те кладут ее в ключи и прикрывают сверху камнями. Хотя при этом много зловония и уходит, однако ж остается еще столько, что при помощи его можно заставить, без пытки, любого европейца сознаться в чем угодно…
Лорка расхохотался, и Стеллер, довольный произведенным впечатлением, откинулся назад, раскачивая ногой в камчадальской гамаше.
Новоприбывший адъюнкт теперь частенько потчевал их такими вот историями. Лорка порой дивился, откуда они только у него берутся.
Непростой путь, однако же, прошел адъюнкт Его Императорского Величества Георг Стеллер, прежде чем волею судеб оказался здесь, в Петропавловском остроге. Уроженец Франконии, после учебы в Виттенберге и Лейпциге, Стеллер переехал в Данциг, где был врачом. После взятия Данцига русскими сопровождал больных и раненых в Петербург, где и остался, приглянувшись за веселый нрав самому Феофану Прокоповичу. Однако не сиделось на теплом месте молодому ученому. Заручившись рекомендацией Прокоповича к президенту Петербургской академии наук барону Корфу, в 1737 году адъюнкт отправился покорять Сибирь. С тех пор ему много где довелось побывать, однако ж и Лорка был не лыком шит: ведь Стеллер практически повторил тот путь, которым шли отряды экспедиций Беринга.
Потому подружились они крепко, несмотря на разницу в возрасте и положении. Впрочем, Стеллер был человек удивительный: чинов никаких не признавал, с камчадалами и ламутами был донельзя (по мнению некоторых) приветлив, а вот «в целях науки» мог быть спесив и занозист. В быту был непривередлив так, что бывалые мужики диву давались: ел что дают, включая сомнительные камчадальские лакомства, а коли случалось кашеварить самому (а тому искусству в нынешних условиях каждый был обучен), попросту бросал все съестное, что находил, в один котел, варил основательно и поглощал без разбору. А если к тому и водочки доводилось испить, становился разговорчив и добродушен. Впрочем, случалось ему и разойтись — и тогда начальство, мешавшее ему в научных изысканиях, вплоть до академиков санкт-петербургских, поносил он с таким смаком, что, как говаривал Савва, «любо-дорого ухи погреть».
С офицерами из штаба Беринга, впрочем, Стеллер не сошелся, несмотря на то, что и обликом своим, и манерами все же выделялся над простыми людьми, да и присвоенное Берингом звание судового врача, казалось бы, должно было оному сближению способствовать. Видимо, все-таки был для них Стеллер слишком странен, а пристрастие его к вещам несущественным — скажем, камчатским насекомым или камчадальским сказкам, — делало его в глазах многих «не от мира сего».
Лорке, однако, было чудно и интересно узнавать от причудливого немца всякие истории, а знал Стеллер столько, что и на троих бы хватило. Савва Стародубцев тоже оказался из любопытных, крепко сдружился с ученым, и теперь много свободного времени они проводили втроем. Чаще всего Стеллер с Саввой спорили, а Лорка слушал:
— Медведя олюторские коряки ловят чудно, — заводил историю Стеллер. — Найдут кривое дерево, да на него вешают приманку с петлей навроде дыбы. Медведь, завидя приманку, на дерево залезет и в петлю попадет, да так и удавится.
— Бабьи сказки! — кривился Савва. — С ружьецом или стрелами на медведя — это можно. С берлоги собаками поднять — так я сам хаживал, и непростое это дело, доложу я вам. Я-то с ружьецом, а вот мужики под Красноярском, случалось, и по старинке, на рогатину подымали. Силища тут нужна агроменная! Но поймать медведя в силок, как зайца, — это, герр, тебе турусы развели…[20]
— Ты, Савва, здешнего медведя видел? А? Отвечай! — кипятился Стеллер. — А он тут от сибирского наотличку, уж ты мне поверь. И нравом боязливей, и поменьше. А по деревьям лазать мастак!
— Ну-ну, — хмыкал Савва. — Бывалый ты человек, я посмотрю. Однако ж, я думаю, вряд ли в одиночку на своего пугливого медведя пойдешь.
— Не пойду, — ничуть не обидевшись, засмеялся Стеллер. — Сказывают, что здешние медведи, хоть и пугливы, а на одиноких путников напасть могут. Даже костер им не помеха. Казаки бают, случалось им видеть, как медведь, чтобы к костру подобраться, вначале в воду залезал, а потом в таком мокром виде на костер шел и тушил его!
— Это ты, герр, снова врешь, — качал головой Савва. — Потапыч, хоть и хитер, а все ж зверье неразумное!
— Христом Богом клянусь — от людей сведущих да не речистых слыхивал! — широко перекрестился Стеллер.
— Ну, раз так, тут должно, без колдовства ихнего языческого не обошлось. — Савва тоже перекрестился. — В здешних краях это сплошь и рядом. Шаманят, камлают то бишь и якуты, и ламуты. Иногда жуть берет — сколько раз слыхивал, что-де, шаманы-то и кровь младенческую пьют, и девиц умыкают…
— Здешние, ительменские, не таковы, — задумчиво сказал Стеллер. — Здесь, можно сказать, к шаманам мало почету. В Большерецке случалось пару раз шаманов видывать — они вместе с остальными и ясак[21] платили, и на охоту ходили. Разве что на охоту их стараются брать, — вроде как на удачу. Бабы здешние и вовсе камлают часто — много среди них лекарок да повитух.
— Эхма, темнота, — вздохнул Савва. — Там и гибнут в невежестве языческом…
— Шаманы их считаются токмо за посредника, — продолжал Стеллер. — Это все равно как вестового к ихнему идолу отправить.
— Главное — что в письме, а не кто его принес, что ли?
— Не так. Главное — это сколько людей за больного, скажем, помолиться пришло. Камчадалу далеко от селищ своих не ходят, слыхал?
— Слыхал! — кивнул Савва. — Все так говорят. Чудные люди.
— А вот потому и не ходят! — Стеллер назидательно поднял указательный палец. — Это чтоб далеко от становища не оказаться. Придет беда, случится что — сразу домой мчат. Там все вокруг больного или раненого в кружок соберутся и шаманку кликнут. Вот шаманка попрыгает кругом, идолам покричит: вот-де, сколько народу собралось, просим тебя покорно за такого-то и такого-то! Потому чем больше народу просит, тем колдовство считается вернее!
— Темнота! — махнул рукой Савва.
— А может, и есть в том зернь разумного, — задумчиво сказал Стеллер. — Взять, скажем, веру христианскую. Разве ж не тем монашество сильно, что за нас, грешных, Господа нашего о покаянии молит?!
— Типун тебе на язык, герр! — вскинулся Савва. — Это ж какое сравнение провел, нечестивец! Разве ж можно сравнить Господа нашего Иисуса Христа с поганым идолом камчадальским?
— А я и не их сравниваю, — рассеянно сказал Стеллер. — Сравниваю я то, что чужая мысль и молитва может человека в беде укрепить. Камчадальская вера, стало быть, сродственных уз требует, а христианскою молитвой можно и человека незнакомого, и далекого выручить.