На следующее утро к «Святому Петру», как ни в чем не бывало, подошло семь байдарок. Две из них подошли к самому кораблю и пришвартовались к фалрепу. Они привезли в подарок две шапки, палку длиной футов пяти, украшенную разноцветными перьями и небольшой костяной фигуркой.
Удивленные этим странным поведением, моряки передали людям на байдарках ответные подарки.
Тем временем ветер усилился настолько, что байдарки повернули к берегу. Посчитав это окончанием обмена и своеобразным извинением за вчерашнее, Ваксель приказал поднять паруса. Однако едва американцы на берегу осознали намерения пришельцев, они подняли ужасный крик и кричали так до тех пор, пока корабль не отошел от острова.
«Святой Петр», сытый по горло общением с американцами, взял курс в открытое море. Однако через день или два после того, как берег пропал из виду, погода вновь поменялась. Ветер установился ровный и почти все время западный, но над водой стелился такой густой туман, что, если где-то неподалеку и была земля, то никто ее не мог разглядеть при всем желании. Точно завернутый в рождественскую вату, корабль тихо скользил по волнам. Ни солнца, ни звезд — и так проходила неделя за неделей. Время, казалось, остановилось.
Кроме того, как сказал Овцын Лорке, они с отцом заметили очень сильное и переменчивое отклонение компаса к востоку или деклинацию на 22, 17, 14 и 11 градусов. Это затрудняло расчеты и еще больше делало неопределенным исход плавания. Точно слепые без поводыря, лишенные всяких ориентиров, кружили моряки по волнам.
25 сентября, когда из нескончаемого тумана наконец проступили высокие, покрытые снегом горы, радость была так сильна, что Беринг распорядился выдать команде последний бочонок водки.
«Святой Петр» шел к материку правым бортом, а перед ним расстилалось множество новых островов. Высокую гору назвали горой Св. Иоанна. Однако берег был так крут, что подойти к земле не удавалось. Тем не менее это снова была Америка. Вожделенная надежда достичь Камчатки до наступления холодов таяла, как иней под лучами солнца…
Беринг был уже так болен, что большую часть времени проводил лежа, впав в забытье. Решение пришлось принимать без него. Ваксель, Софрон Хитрово, Овцын и Эзельберг единодушно решили плыть на восток, поскольку, идя напрямую этим курсом, можно было бы, по их расчетам, достичь Камчатки.
Наступил октябрь. Один за другим, — от сырости ли, от непрекращающейся болтанки, — люди начали болеть все сильнее. Они до такой степени были разбиты скорбутом, что большинство из них не могло шевельнуть ни рукой, ни ногой и тем более не могло работать. Одновременно с этим заканчивался провиант, и все, кто знал об этом, испытывали тревогу. Водка, немало поддерживавшая настроение моряков в особенно тяжелые моменты, кончилась уже давно, но люди уже даже не роптали — не оставалось сил. Точно призраки, вяло волочились они по палубе. То, что ранее делалось в несколько минут, занимало теперь часы.
Лорку скорбутная болезнь не задела. Но видеть страдания окружающих было ничуть не лучше, чем болеть самому. Похороны случались все чаще. Лорка поймал себя на мысли, что не испытывает уже тех чувств, что испытал на похоронах Шумагина. Смерть, окружившая его со всех сторон, стала привычной.
Почти не задерживаясь, «Святой Петр» миновал три небольших острова, расположенных в сорока или пятидесяти милях друг от друга, и названных моряками островами Св. Маркиана, Св. Стефана и Св. Авраама.
Острова были безлюдны. В команде уже было столько больных, что отец сам назначил Лорку в шлюпку. Впрочем, Лорка теперь нес вахты наравне с матросами, а иногда и заменяя их, — стоило только взглянуть на эти слабо ворочающиеся на койках, смрадные тела, на покрытые черными язвами рты. Да и сам «Святой Петр» теперь уже не был тем гордым красавцем, что сошел когда-то, — вечность назад! — с охотских стапелей. Паруса износились до такой степени, что каждый раз, когда приходилось их зарифлять, Лорка опасался, что их унесет порывом ветра. Матросов, которые должны были держать вахту у штурвала, приводили туда другие, из числа тех, которые были способны еще немного двигаться. Не в силах стоять, они усаживались на наскоро приколоченную к палубе скамейку около штурвала, и так несли вахту. Когда же вахтенный оказывался уже не в состоянии сидеть, то другому матросу, находившемуся в таком же состоянии, приходилось его сменять у штурвала. Смотреть на это было бы невыносимо, но Лоркой, как и всеми на борту, овладело какое-то тупое, животное оцепенение. Точно в глухом, сумрачном, вязком сновидении, он двигался, ел и спал, не думая ни о чем, не испытывая ни отвращения, ни радости, ни страха. Разве что холод и боль.
Наконец случилось то, чего Лорка втайне боялся больше всего. Он и раньше видел, что отец сильно ослабел, но так отчаянно цеплялся за любые оправдания, что поверил своим глазам только тогда, когда лейтенант Ваксель рухнул у рулевого колеса в глубокий обморок, и в безжалостном сером свете Лорка увидел его искалеченный цингой рот. Все вокруг него завертелось и разом провалилось куда-то вниз. Упав на колени рядом, Лорка лихорадочно тормошил бесчувственное тело, позабыв обо всем:
— Папка! Папка!
Овцын и Эзельберг насилу оттащили его, влили отцу в рот воды и унесли, а Лорка остался на палубе, роняя бессильные слезы. Потом Овцын вернулся, неловко обнял:
— Жив твой папка. На наше счастье жив пока…
На следующее утро, — позднее, темное, — лейтенант Ваксель снова поднялся на палубу.
Снег с дождем перешел в бурю. Из тех, кто держался на ногах и смог все же найти в себе силы заменить товарищей, не набралось и половины обычной вахты. Нашлись и те, кто на просьбу заменить его молча отворачивались к стене, равнодушные к приказам и увещеваниям. Иной раз в смрадном полумраке Лорка слышал, как кто-то шепчет:
— Господи Иисусе! Дай мне умереть!
Наступил день, когда в назначенный срок нести вахту никто не вышел, и отец с Софроном Хитрово спустились в кубрик. Софрон пробовал приказывать, скидывал матросов с лежанок прямо на пол, но те даже не пытались встать. У самого Лорки сил тоже оставалось все меньше и меньше. Возвращаясь с палубы, он мгновенно проваливался в сон и просыпался, казалось, только тогда, когда его будили на очередную вахту.
4 ноября в 8 часов утра показалась земля. Это вдохнуло силы в измученных людей, тем более что им не раз обещали, что на любой сколько-нибудь пригодной для жилья земле «Святой Петр» станет на якорь для зимовки.
Конечно, как все остальные, Лорка питал слабую, несбыточную надежду, что каким-то чудом им удалось все же добраться до Камчатки — ведь, в конце концов, верной карты у них не было, а счисления могли быть неточны.
Ветер был встречный, и корабль, практически лишенный управления, все никак не мог подойти ближе к далекому миражу. Наконец, уже в сумерках, все же собралось достаточно людей, чтобы поставить паруса. Однако ветер переменился и усилился, и в течение ночи пришлось лавировать, чтобы в темноте не наскочить на прибрежные скалы.
Утром оказалось, что все главные снасти по правому борту лопнули. Ванты на грот-стеньге[26] также разорвались с правой стороны, почему пришлось убрать грот-марс и грот-рею, чтобы не потерять грот-мачты.
Глядя на обрывки снастей и беспомощно хлопающий на ветру парус, Лорка обреченно подумал: «Это конец».
Должно быть, так думали и остальные, поскольку, побросав работу, опускались прямо на палубу и плакали.
Отец, передав штурвал Эйзенбергу, вместе с Хитрово и Овцыным ушел с палубы. Должно быть, к Берингу.
Наконец они вернулись, и отец громким голосом крикнул, чтобы услышали все, включая лежащих в кубрике больных:
— Курс на берег! Готовимся к высадке на зимовку!
С большим трудом удалось развернуть беспомощно кружившийся на воде корабль, направив его к берегу. Бросили лот. Глубина оказалась тридцать семь сажен. Из-за того, что удалось поставить только два небольших паруса, корабль полз к берегу, как улитка. Спустя несколько часов бросили лот. Глубина оказалась двенадцать сажен, и отец отдал приказ бросить якорь.
Ровно через час, в 6 часов вечера, якорный канат как раз позади клюзов лопнул. Точно сорвавшись с цепи, «Святой Петр», влекомый сильной волной, понесся прямо на каменный риф.
— Лот! — кричал отец.
Лорке казалось, что днище «Святого Петра» царапает подводные камни.
— Пять сажен! — откликнулся Овцын.
— Бросай второй якорь!
Второй якорь едва бросили, как канат тоже разорвался.
— Пресвятая Богородица! Молитесь, братцы! — заорал кто-то дурным голосом.
Волны несли корабль прямо на риф, а повернуть его не было ни времени, ни сил. Лорку отбросило к мачте, что-то хрустнуло и впилось ему в кожу прямо под сердцем.
Накреняясь под ударившей в борт волной, «Святой Петр» надсадно затрещал по всем швам… и вдруг выпрямился.
Зажмурившийся Лорка осторожно открыл глаза. Огромная волна, перебросившая «Святого Петра» через риф, точно игрушечную лодочку, накатила на берег и разбилась в пену.
Корабль оказался в узенькой, зажатой между двумя грядами скал бухточке с ровным песчаным берегом.
— Лот! — снова раздался крик отца.
— Пять сажен!
— Третий якорь за борт!
Последний — другого у «Святого Петра» не было.
Якорь с тихим плеском ушел в воду, и Лорка кожей ощутил, как корабль, точно живой, дрогнул всем своим огромным телом и, испустив глубокий, надсадный скрип, встал.
После сумасшедшей качки, рева волн, ужаса и отчаяния наступила глубокая, всепоглощающая тишина.
И в этой тишине Лорка увидел, как все, кто был на палубе, один за другим опускаются на колени. Какая-то неведомая сила бросила на колени и его. Вслед за остальными губы его зашевелились, сами собой шепча молитву.
Когда же он наконец поднялся, растирая саднящую грудь, из-за пазухи выпал оберег Эмемкута, о котором Лорка совсем призабыл за время плавания. Костяные птицы неслись куда-то, вытянув шеи. Их осталось только две: как Лорка ни искал вокруг мачты отломившийся костяной кусочек, одна гагара исчезла.