— Зато он и у Баранова, и даже у Тихменева на хорошем счету!
— Ума много ли надо — обмануть честного, доверчивого человека, — фыркнул Николай Михайлович. — Но не меня! У меня, брат, нюх на людскую породу!
Нюх на людей у него и правда был. Коля много раз обращал внимание, что мнение Николая Михайловича о человеке почти всегда оказывается верным. Вот взять Тихменева и лейтенанта Векмана и эту историю с сиротами. Или вот даже недавно случай приключился.
Распорядок дня у Коли и Николая Михайловича установился почти такой же, как на Ханке: подъем на рассвете, потом Николай Михайлович занимался написанием книги, а Коля приводил в порядок записи или занимался географией. Далее Николай Михайлович шел на службу, где оставался примерно до двух пополудни. После того он в компании остальных офицеров заходил за Колей и все вместе чаще всего шли они к Бабкину, большому хлебосолу и единственному среди них семейному человеку. Жил Бабкин с женой и приемной дочерью лет двенадцати. Притом девица вела себя, против ожидания, с большим апломбом и всем рассказывала о том, что непременно поедет учиться в Петербург. Бабкин и его жена считали своим долгом потакать таким устремлениям падчерицы, и даже пригласили Николая Михайловича преподавать девице географию, уверяя его в два голоса, что девушка для своих лет весьма и весьма неглупа. Николай Михайлович обещал подумать, а потом велел передать Бабкину через Колю свой учебник, что-то написав на обложке. Коля не удержался, прочел. Четким почерком Пржевальского там красовалась издевательская надпись:
«Долби, пока не выдолбишь!» И подпись.
На следующий день обедали, как обычно, у Бабкиных, когда дверь вдруг распахнулась, и девушка, вся красная от обиды, ворвалась в комнату и закричала:
— Да как вы посмели! Думаете, я такая дура? Вот увидите, я поеду в Петербург, поеду! А книжку свою дурацкую заберите, не нужна она мне!
— Это подарок, — не моргнув глазом, отвечал Николай Михайлович. — Подарки не возвращают. А от тебя, так и быть, приму когда-нибудь в подарок что-нибудь подобное… Глядишь, к тому времени ты даже наберешься хороших манер!
Бабкин, ужасно сконфуженный, извинялся за свою воспитанницу весь вечер. Но, едва вышли, Николай Михайлович вдруг принялся хохотать.
— Хорошо зацепил девчонку, — отсмеявшись, сказал он Коле. — Жалеет ее Бабкин больно, того и гляди, пыль сдувать начнет. Задатки у нее есть и упрямства вдосталь, а только зачем ей Петербург? Лет через пять найдет себе жениха, которого всю жизнь погонять будет, да и поедет на нем, как на кляче, — уже сейчас эти нотки в голосе слышны. Сама несчастной будет, и всех вокруг несчастными сделает. Видал таких! Но сейчас, говорю тебе, — поедет в Петербург. Поедет. А там, глядишь, и впрямь положит мне когда-нибудь на стол свою диссертацию!
— Больно ты с ней все же… круто, — не удержался Коля. Ему, несмотря ни на что, было все-таки жалко девчонку. — Ни в чем она перед тобой не провинилась.
— Разве добро только в том, чтобы по головке гладить? Вот, все вспоминаю тех казаков на Уссури — как пришли сюда, им денег на подъем хозяйства дали. Промотали ли, проели по невежеству — опять голодны! Снова дали в долг. И тут-то иные смекнули, что так и можно жить, ничего не делая. И живут! Богатство под ногами валяется, а они клюв открыли и не шевелятся! Так пошло ли им впрок то добро? Лучшее добро,
добро, что можно человеку сделать, — заставить его самого вперед идти. Иных и пинками подгонять приходится. Не всякий на себя это возьмет. Бабкину вот положение его не позволяет, да и характер у него мягковат. Пожалел я его.
— Ничего себе пожалел! — вырвалось у Коли.
— Пожалел, — повторил Николай Михайлович. — Иное ученье ох какое трудное, и для учеников, и для учителей. Тебя что же, батя никогда ремнем не учил?
В первую поездку во Владивосток Николай Михайлович Колю не взял. Уехал на две недели, и эти две недели показались Коле невыносимо пустыми. Вернулся он другим, — каким-то, пожалуй, сосредоточенным. Опять засел на работу, теперь даже по вечерам, несмотря на приглашения. Стоял уже конец ноября, все присланные книги и карты Коля проштудировал изрядно, и теперь откровенно маялся бездельем. Когда Николай Михайлович засобирался во Владивосток по второй раз, Коля просить не смел, — знал, что это бесполезно, но стал так грустен, что Николай Михайлович вдруг сдался, разрешил ехать с ним.
Во Владивосток Коля ехал с радостью, будто бы вырвавшись из душных объятий Николаевска. Приятно было и повидаться со старыми знакомцами, — офицерами «Алеута», зимовавшими здесь. Как оказалось, в свой прошлый приезд Николай Михайлович уже к ним заходил, и сейчас тоже известил об их приезде, потому встреча их ожидала самая теплая в офицерском доме, где жили Этолин, Крускопф и еще двое офицеров, Коле неизвестных. Кроме них, вечерами часто приходили еще братья Кунсты — гамбургские купцы, сносно говорившие по-русски. Приезду Николая Михайловича сильно обрадовались, словно родному брату. Обрадовались и Коле. Этолин и Крускопф долго трясли ему руку, расспрашивали, каково это — быть спутником великого человека.
После ужина Коля заметил, что вся компания заметно оживилась. Достали карты, сели к столу, и о Коле враз забыли.
— Ну-с, Николай Михайлович, я желаю отыграться за прошлый раз, — сказал старший из братьев Кунстов. Остальные загомонили, но Коля сразу увидел: это и было главной интригой дня — посмотреть, возьмет ли реванш у Пржевальского гамбургский купчина.
«Господи, а денег-то у нас не осталось совсем!» — некстати подумал Коля.
Видно, тревога тут же отразилась на его лице, поскольку к нему тут же нагнулся Этолин и еле слышно на ухо прошептал:
— Не бойся, Коля! Николай Михайлович у нас редкая птица! Счастливчик! Во всем Владивостоке никто так счастливо, как он, не играет, а я уж повидал, поверь мне! Мы ему даже за это великое везение прозвище дали: «Золотой фазан».
— Да к чему вам вообще эти игры? — раздраженно бросил Коля. — Никак в толк не возьму, отчего люди из-за кусочков картона последние портки отдают? И даже Николай Михайлович сего поветрия не избежал!
— Придет твое время — сам узнаешь, — привычно отмахнулся Этолин. — А пока — смотри!
Карты уже сдали, и по лицам игроков ничего прочесть было нельзя. Правил Коля тоже не знал, а потому ему все эти слова, — «прикуп», «мизер», «взятка», — ничего не говорили. Он догадывался, что Николай Михайлович выиграл или проиграл, только по реакции собеседников, бурно обсуждавших игру. Кроме братьев Кунстов и Николая Михайловича играл еще один офицер, Старицкий.
Игра затянулась до поздней ночи. Коля вовсю зевал, но, видимо, ему одному происходящее было незанимательно, — остальные следили за игрой, затаив дыхание. Наконец последний кон был сыгран, и принялись подсчитывать. Николай Михайлович выиграл тысячу двести рублей: пятьсот и четыреста от братьев Кунстов, и триста со Старицкого, который, когда озвучили сумму, весь позеленел.
Кунсты ушли, еле скрывая злость и требуя новой очной ставки:
— Преферанс игра чересчур расчетливая, — сказал один из них напоследок. — А давайте-ка завтра в покер. Не хотите ли удачу подергать за ус, господин Пржевальский?
— Отчего же не подергать? — невозмутимо отвечал Николай Михайлович, покручивая свой пышный ус. — Я собираюсь пробыть здесь еще три дня, и вечерами, господа игроки, я всецело к вашим услугам!
За эти три дня Пржевальский выиграл две с лишком тысячи рублей, большинство — у Кунстов. А в свой первый приезд, как понял Коля, он выиграл еще больше.
На обратном пути Коля не выдержал-таки — рассказал Пржевальскому про «золотого фазана». Тот сначала расхохотался, а потом посерьезнел:
— Вот что, Коля, на будущее навсегда запомни: люди любят сказки об удаче, особенно те, кто для ее привлечения ничего особо не делает. А я вот сказки об удаче не люблю. Удача — это такой мизер в океане усилий, которые необходимо для совершения какого-либо дела предпринять, что и упоминать о ней не стоит. Просто она как сливки на сметане или вершина айсберга — всегда наверху, люди о ней только и помнят.
— Ну уж карточном деле удача всего нужнее, — воскликнул Коля.
— Не нужней, чем в любом другом, — пожал плечами Николай Михайлович. — В карточном деле нужна хорошая память, крепкие нервы и умение просчитать противника наперед. Примерно, как охотник целится не туда, где стоит зверь, а туда, где он будет через секунду…
— А-а-а, — только и сказал Коля, пораженный тем, что все, оказывается, так просто.
— Но самое главное. — Николай Михайлович вдруг нагнулся к нему, крепко взял за плечо. — Самое главное в моей удаче — это то, что я знаю, зачем играю. Мои противники позволяют своей страсти владеть ими, вертеть ими по своему усмотрению. А я поставил себе на служение свою страсть.
Вернувшись в Николаевск, он, к огорчению Коли, страсть свою не позабыл: напротив, принялся играть по-крупному и у себя дома. Коля этого занятия не выносил, — попросту не мог смотреть, когда Николай Михайлович невозмутимо проигрывает рублей по двести — триста зараз, и уходил к себе в полной уверенности, что уезжать отсюда им будет не на что.
«В таком могучем человеке — и такой изъян, — огорченно думал он, при этом понимая, что, как и с пьяницами, уговоры с игроками бесполезны. — А то, что он мне наговорил дорогой — так какой человек для страсти своей оправданий не придумает?»
Время тянулось невыносимо медленно. Новый год встретили тихо и как-то грустно. Однако к середине января Николай Михайлович наконец закончил рукопись и отослал ее. Сразу засобирался на любимое озеро Ханка. Коля тоже был рад покинуть наконец Николаевск, где, по его мнению, Николай Михайлович был в одном шаге от полного разорения, а потому сборы вышли быстрыми. Уже перед самым отъездом Пржевальский, ни слова не говоря, потащил вдруг Колю на берег Амура. Постояли, посмотрели на занесенную снегом гигантскую реку. Потом Николай Михайлович вдруг вынул из карман