— Восхитительно — пробурчал сразу подобревший Кеельсее, — как ты до этого додумался?
— Три дня, проведенные в тесной дружбе с жареной кашей, сделали мой мозг изворотливым, словно разъяренная кобра. — Давр дочавкал и поковырял пальцем во рту, — и вообще я не понимаю, какого черта вы создаете себе дополнительные трудности. Хороша умеренность, но не аскетизм. Чего проще — пошел к охотнику и взял у него мясо.
— У них нет мяса. Они сдают его в продуктовое хранилище…
— Откуда оно исчезает в неизвестном направлении, — подхватил Давр.
— Почему исчезает? Оно предназначено для войска.
— Что-то я не заметил, чтобы твои доры обжирались мясом. По-моему, его просто разворовывают. А что касается этого симпатичного куска, он обошелся мне всего лишь в серебряное кольцо.
— А где ты его взял? — с подозрением спросил Кеельсее.
— В твоей комнате есть контейнер, доверху набитый серебряными и золотыми кольцами.
— Я так и знал! Но это же государственная казна! — возмутился было Кеельсее. — А впрочем, черт с ней!
— Ты начинаешь мыслить как нормальный человек! — похвалил Давр. — Затем я отдал раздобытое мясо одной очаровательной девушке — и вот результат. Кстати, где эти чертовы слуги Осириса? Мясо может остыть!
— Бурчат у себя в комнатах непереваренным зерном. Они ведь не подозревают, что у нас сегодня пир!
— Непорядок — решил Давр. Легко, словно большая мускулистая кошка, он спрыгнул с ложа и вышел из комнаты, чтобы через мгновение возвратиться в сопровождении облаченных в длинные жреческие хламиды Гиптия и Изиды.
— Ого! — воскликнула Изида, — что мы празднуем? — Кеельсее не проявил чувства юмора и со всей серьезностью изобличил проступок Давра.
— Давр нарушил правила и купил у охотника мясо — тут Кеельсее многозначительно поднял вверх измазанный в соусе палец — что должно было пойти в государственное хранилище!
— Так верните его туда — предложил Давр.
— Вот еще!
Ужин исчез, с потрясающей быстротой. Давр лишь успел завладеть бокалом вина и надкушенным персиком и теперь меланхолично взирал на остатки в прошлом роскошной трапезы.
— М-да, я, конечно, не самый большой любитель пожрать, но к чему этот ваш аскетизм?
— Мы должны подавать пример народу — сказала Изида, облизывая жирные пальцы.
— Но почему бы не подать пример наоборот? Пусть все жрут мясо!
— Обильная и роскошная пища развращает — заученно возразил Гиптий. — И потом, поля Кемта не дают достаточного урожая.
— Я видел их, и у меня сложилось противоположное впечатление. По-моему, они много лучше, чем на Атлантиде, а между тем островитяне ни в чем не нуждаются.
Давр явно ждал аргументированного объяснения, и Кеельсее не замедлил с ним.
— Кемт ведет многочисленные войны и вынужден содержать большую армию…
— Армия Атлантиды тоже немалочисленна!
— Постой, не перебивай. Кто-нибудь из вас там, на Атлантиде, хоть раз задумывался над тем, сколько человек пожирают наши урановые рудники? Я никогда не упоминаю об этом, но вот приблизительные цифры. Население Кемта чуть более миллиона. В основном оно занято весьма непродуктивным земледелием, совсем немного — охотой и рыболовством. Какая-то часть людей работает на добыче меди и алша, в мраморных карьерах и на строительстве. Твое войско. Если бы наши заботы ограничивались лишь этим, рабочих рук и еды в основном хватало бы. Но мы несем бремя двенадцати урановых рудников, отнимающих у Кемта восемьдесят тысяч пар рабочих рук. Восемьдесят тысяч самых здоровенных мужиков: кемтян и военнопленных. Эти восемьдесят тысяч требуют постоянного пополнения, потому что редкий человек выдерживает на рудниках более четырех-пяти лет. Каждый год — двадцать пять тысяч рабов, обреченных умереть в красной пыли! Каково? Кемт не потянет такой обузы. У нас просто не хватит женщин, чтобы воспроизвести новых рабов, и мы вынуждены воевать. Отсюда-то и ненависть наших соседей. Мы служим своеобразным громоотводом для Атлантиды. Остров подобен льву, застывшему в гордом величии, а Кемт — стервятнику, таскающему для льва мясо. Мы имеем шестидесятитысячное войско, в то время как живя в мире могли бы обойтись и шестнадцатью тысячами. Мы создали флот, чтобы разорять берега народов моря, и расходуем на него колоссальные силы и средства. Но я даже не заикнулся об этом Командору. Ни разу! Почему? А потому, что это нам выгодно. Чем голоднее и злее народ, тем лучше он работает, тем более он готов к свершениям. Он не жиреет и живот его подтянут.
— Но бунты? Ты же сам говорил мне о них!
— Для их подавления существует армия и храмовые отряды. Они сыты и счастливы от сознания этого. Они убьют любого, будь то мать, отец или брат, лишь бы не лишиться своей привилегии жрать от пуза. Слово «лучник» притягивает, словно магнит, всех тех, кому суждено быть земледельцами, охотниками, камнетесами. Они лезут из кожи, чтобы доказать, что достойны быть воинами, и в результате мы имеем сильную инициативную молодежь. А вспомни, что имеете вы? На Атлантиде дети почти с рождения обречены стать кем-то, независимо от своих желаний и способностей.
— Но почему же? Воспитатели следят за наклонностями детей и сообразно этому определяют судьбу каждого ребенка.
— Но это же чушь! Как может проявить себя восьмилетний мальчик? Он же еще ребенок. Он не осознает ни своих желаний, ни своих поступков. Он действует подсознательно, на очень низком уровне, он еще не представляет себя в роли взрослого человека. Он лишь играет. И немудрено, что глиняная игрушка может показаться ему привлекательнее тяжелого медного меча, и тогда вы определяете его в гончары. А в душе он, может быть, великий воин! Он мог бы стать величайшим полководцем, а вместо этого будет всю жизнь вращать ногами гончарный круг. Кто от этого проиграл? Он? Да. Но больше всего — государство! Государство, которое не дало раскрыться своему сыну.
— Но то, о чем ты говоришь, — возразил Давр — всего лишь частный случай. Это действительно может случиться, но в целом наша система продуманнее и результативнее, ведь из тысячи мальчиков, отобранных в воины еще в детстве, вырастут десять полководцев!
— Но ты потеряешь самого гениального!
— Пусть — упрямо сказал Давр. — И потом, так было на Большой Атлантиде. — Так атланты называли свою прежнюю планету, в отличие от острова, который они именовали просто Атлантидой.
— Было, не спорю. Но не задумывался ли ты над тем: а все ли правильно было там, на нашей планете? Ведь на то нам и дан новый, чистый, словно бумага, мир, чтобы мы написали на нем письмена Разума, не повторяя ошибок прошлого. Не задумывался ли ты над этим?
— Нет. А зачем?
— Действительно, зачем?
Кеельсее вдруг стало скучно.
— Оставим этот разговор. Мы видим мир по-разному, и я рад, что имею возможность строить свой мир. Здесь, в Кемте.
— Но Кемт — часть Атлантиды, — полувопросительно-полуутвердительно бросил Давр.
— Конечно! Не собираюсь же я отдать власть этому сопляку Рату! — ловко ушел от ответа Кеельсее. — Какие планы на завтра у жрецов Осириса?
— Собственно говоря, никаких, — ответил Гиптий за себя и за Изиду, — все как прежде: утренняя служба, храмовые отчеты, донесения от жрецов…
— Что слышно о жрецах Сета?
— Пять дней назад был бунт в Карабисе. Есть данные, что его организовали поклонники Сета, но замешаны ли в этом жрецы, не знаю.
— Вряд ли. Они более изощренны, — Кеельсее подумал, сказать им или не сказать о том, что донес ему шпион, и решил: не стоит. Пусть об этом будет знать лишь он. Номарх потер бок и вздохнул. — Что-то я устал. Надеюсь, вы не расцените как невежливость, если я удалюсь в свою комнату?
— О-хо-хо, — засмеялась Изида, — какая роскошная фраза! Нет, наш повелитель. Дрыхни себе на здоровье!
Они посидели еще немного и разошлись. Последним ушел Давр.
Когда Кеельсее шел на встречу с пиратами, послами народов моря, он и не предполагал, что его ждет долгая, хлопотливая и очень опасная ночь. Он рассчитывал на часовую прогулку, после которой следовало тихо вернуться в покои и как следует выспаться.
Послы ожидали номарха в Резном домике — небольшом деревянном дворце, сооруженном на берегу прозрачного как слеза пруда. Здесь Кеельсее любил отдохнуть от суеты и полюбоваться на купания грациозных наложниц, а в последнее время и работал. К домику вел подземный ход, сооруженный в лучших традициях ГУРС — глубокий, выложенный гладким камнем. Кеельсее шел по его узкому коридору, и шаги его звонко перебегали по своду.
— Цок! Цок!
Снабженная хитроумным замком дверь. Кеельсее снял с пояса ключ, вставил его в еле заметную скважину и одновременно наступил на одну из черных плит, лежащих у порога. На вторую слева. Дверь тихо скрипнула и отворилась.
Гости развлекались. На столиках перед ними стояли кувшины с вином, негромко визжали две невесть откуда взявшиеся девки. Появление номарха, вышедшего из-за портьеры, вызвало легкий переполох. Послы отставили недопитые чаши, девки с криком бросились к двери.
— Сбир!
У входа в комнату возник огромный, закованный в бронзу дор.
— Убрать это! — Кеельсее указал на вино. — И это! — пальцем на девок.
Дор сделал знак рукой. Появились еще несколько таких же огромных воинов. Двое из них уволокли отчаянно отбивавшихся девок, остальные быстро убрали кувшины и чаши. Послы, встревоженные появлением вооруженных гигантов, искоса переглядывались. Раздался короткий женский крик. Гвардейцы убирали невольных свидетельниц встречи. Пираты схватились за рукояти мечей.
— Спокойно! — велел Кеельсее. — Вам ничего не угрожает. Появился Сбир.
— Все в порядке, хозяин.
— Отлично, Сбир. Можешь идти. — Сбир и доры вышли, плотно притворив за собой дверь. Номарх медленно ходил по зале. Пираты напряженно следили за ним.
— Как вы знаете — внезапно начал Кеельсее — мои корабли больше не тревожат ваших берегов. И это неспроста. Я оценил вашу храбрость и хочу предложить вам союз. Кто самый могущественный в этом мире?