Голова у Лехи Васильева кружилась от этого сумасшедшего запаха, от близости любимой женщины, такой нежной и трепетной, как новорожденный олененок. Он боялся нечаянно сделать ей больно. Ему самому казалось, что руки у него огромные и неуклюжие, голова, как гиря стопудовая, и сам он как КамАЗ с прицепом, который не остановить. Странно, никогда раньше, ни с одной другой женщиной, он не ощущал себя таким. Даже Лера, с идеальными пропорциями модели, утонченная и хрупкая, если не сказать худющая, не пугала его так. Может быть потому, что они с Лерой не любили друг друга, а просто «занимались любовью»? Лера вообще предпочитала не произносить это старое вечное слово, называя физические упражнения в постели просто и понятно — Васильев задумался. Он вдруг вспомнил, что практически никогда не целовал Леру. Дежурный поцелуй при встрече, прощальный на дорожку, и все!
Катьку он мог целовать без устали часами. Наверно, потому, что она призналась, как ей это нравится. Не абстрактно нравится, когда ее целуют, а исключительно в его, Лехи Васильева, исполнении. Катька находила миллион самых невероятных слов, говоря о том, что она при этом испытывает. Он чувствовал («ЧуЙствовал»!) себя первоклассником, который вдруг начал открывать для себя, казалось бы, такой знакомый мир.
Она растолковывала ему, что женщина всегда хочет того мужчину, которого любит. Мужчина по своей корявой природе хочет ту женщину, которая ему нравится. А иногда и не нравится, но он все равно хочет. Из любопытства! Потом он может полюбить ее, а может и не полюбить. Одно другому не мешает. Получалось, что женщина в этом вопросе более совершенна, более требовательна, что ли. А мужчина, как всегда, абсолютно неразборчив в собственных связях.
Вот черт! Наверно, она была права. И Васильев понимал, что его отношение к этой женщине уже находится в иной стадии: она не просто нравилась ему. Он ее полюбил. И даже озвучил это сегодня. И потому для них это была совершенно особенная ночь. Катька была счастлива от его признания. Васильев был ошеломлен тем, что сказал. Он и не помнил, когда это у него было в последний раз. И было ли?
Леха Васильев аккуратно вытянул из-под Катерины совершенно затекшую руку. В ней бешеными молоточками застучала кровь, пальцы закололо, будто в них воткнули одновременно миллион иголочек. Он поднял руку, подождал, когда закончится эта «иглотерапия». Катерина встрепенулась, нашла в темноте его ладонь, начертила внутри ее какой-то узор. Пальцы двух рук сплелись в замок, причем маленькая женская ручка была гораздо сильней. Она до хруста сжимала онемевшие пальцы его руки, сопротивлялась его медвежьей неуклюжести, дразнила и сводила с ума. Он весь, от макушки до пяток, превратился в нерв, в сдавленную пружину, по которой ползали мурашки — целые табуны этих невиданных никем зверушек, проживающих в любом человеческом организме.
Он поцеловал ее в пальцы, судорожно вцепившиеся в его ладонь, потом в тонкое запястье, украшенное цепочкой. Губы его поползли по ее руке — он ощущал, как тонкие пушистые волоски щекочут их. Мурашки остервенело понеслись в обратном направлении — от пяток к голове, и через секунду проникли в мозг. О, это было заразное заболевание! Еще минуту назад Катька не чувствовала ничего, кроме тихой нежности к этому большому зверю в человечьем облике. Но по сплетенным пальцам, по губам, которые обследовали каждый сантиметр ее тела, ненасытные мурашки перебирались и на нее, размножаясь со скоростью звука.
Еще мгновение назад их было двое: два тела, два сердца, две пары рук, сплетенных крепко-накрепко. Его путешествие от кончиков пальцев руки до розовой мягкой пятки логически завершилось тем, что он и она перестали существовать отдельно друг от друга.
Открытие, сделанное Лехой Васильевым, повторилось: процесс растворения одной души в другой сильно отличается от физиологического слияния двух разнополых существ. Так, как любовь отличается от секса.
С ним были глаза новорожденного олененка, в которых плескался свет свечного огарка. Они задыхались от нежности друг к другу, падали, взлетали и взрывались одновременно, и на последнем аккорде в унисон выдохнули «Я тебя…»…
…Свеча отгорев, погасла, и тьма навалилась такая, как будто оборвалась ниточка, на которой висел хрустальный шар луны. Он ухнул с высоты, и, столкнувшись с землей, беззвучно рассыпался на миллион осколков, отразившихся в небе звездами. Они их увидели за окном, когда глаза привыкли к темноте, выровнялось дыхание и разделилось на два потока: мелкий, поверхностный — Катеринин, и глубокий, тяжелый — Лехи Васильева.
II
Странная это штука — современный бизнес. Редкий человек, влезший в него, останавливается на достигнутом. Всегда не хватает и всегда хочется больше. Так было и у Васильева. Удача была с ним, и он в свое время приложил немало усилий для того, чтобы поставить на ноги свой достаточно серьезный бизнес. И тут вступил в силу закон, который можно обозначить понятием «бизнес-соблазн». Казалось бы, есть достаточно успешное предприятие — мебельное производство на границе с Финляндией. Все рядом, затрат не так много: вози с той стороны заготовки из сосны и шлепай красивую светлую мебель. Расширяйся именно в этом направлении. Так нет же! Подвернулся загибающийся после перестройки завод по ремонту бурильного оборудования где-то в сибирской тьмутаракани. Посчитали — прослезились: «живые» деньги на дороге лежат, ну как не взять?! Взяли. За заводом — птицефабрика, за птицефабрикой — автосервис. И так до бесконечности. Дальше — больше. А нефтяное месторождение имени себя любимого? Да сам бог велел! Ну, стреляют там за это дело, но не всегда же попадают! Риск большой, так и выгода не маленькая.
Неприятности у Васильева начались этой осенью. Бизнес буквально рвали на части бандиты, менты, чиновники всех мастей. Одни от других, кстати, не многим отличались. Но самое страшное было в другом. Те, кому вчера доверял безоговорочно, предали. Та часть бизнеса, которая была в Питере, еще находилась под контролем, но та, которую с таким трудом родили на Крайнем Севере, которую пестовали, как любимого ребенка, рушилась день ото дня.
Васильев и его компаньон Максим Копылов каждые две недели летали в Тюмень. Разбирались с документами, с партнерами, которые без устали воровали все, что плохо лежало. Пару дней гоняли их, как вшивых по бане. Потом запирались в офисе, подальше от всех, выпивали от души, матеря на чем свет стоит всех желающих поживиться за чужой счет. Потом сутки парились в бане, плавали в бассейне — приходили в себя от работы и пьянки — и уезжали далеко на север, в поселок Первомайский, в окрестностях которого несколько лет назад они отрыли свою золотую жилу.
Месторождение и предприятие по переработке нефти, в которые вбухали столько, что страшно было подумать, приманивали не только местных братков. Отгрызть его хотели большие папы, купающиеся в нефтедолларах. И ведь что самое смешное, когда Первомайский отдавали за гроши, он никому на фиг не был нужен. Никто в нем не видел никаких перспектив. Железная дорога от него далеко, автодорога аховая, а порой просто непроходимая, да и по количеству «черного золота» в Первомайском у многих были большие сомнения. Зато сегодня, когда предприятие заработало на полную мощность и показало, что это еще не предел, только ленивый не тянул к нему лапку загребущую.
И глаз да глаз за всем этим хозяйством нужен, так как стоит зазеваться, и вчерашний друг превращается в акулу, с кровью отдирает «свой» кусок, забыв о том, что еще совсем недавно он был принят в сообщество по-дружески, без штанов и черного Мерседеса. Такие вчерашние «друзья» страшнее всего: знают много, как о бизнесе, так и о тех, кто им руководит. Законы бизнеса суровы: если что-то плохо лежит, всегда найдется охотник оттяпать это плохолежащее. Не может сам, значит, продаст тему бандитам, которые за ценную информацию готовы щедро платить.
В общем, клубок змей, в котором нет своих, только чужие.
Выходя от Катерины, Васильев тут же забывал, что есть мир, в котором тихонько проживает его любимая женщина, с серым полосатым котом и цветами, пахнущая до головокружения ванилью. Мир, в который шагал Васильев прямо из ее парадной, был если не враждебным, то очень опасным. И самое страшное, в нем почти не осталось тех, кому можно всецело доверять. Макс — друг детства, считай, последний, от кого Васильев не скрывал ничего.
— Леха, очнись! Ты где? — Макс подергал Васильева за рукав.
Они летели в Сибирь. За оставшуюся до Нового года неделю надо было сделать невозможное: тем, кто поднимал хвост на нефтеперерабатывающее предприятие в Первомайском, надо было этот хвост прижать, да так, чтобы впредь больше никогда не поднимался. Ребятишки обнаглели до того, что не стеснялись открыто предлагать за бизнес сущие копейки. Да и угрозы, которые начали получать Васильев с Копыловым, были не пустыми: у Макса прямо под окнами его питерской квартиры взорвали машину, а на Васильева напали поздно вечером в подъезде собственного дома. Правда, нападавший не ожидал получить мощный отпор и сам едва ноги унес. Но это были предупреждения, не обращать внимания на которые было нельзя.
— Где-где… С тобой! — Откликнулся Леха Васильев. — А лучше бы был, знаешь, где?…
— Догадываюсь, — усмехнулся Макс. — Ты так и не рассказываешь ничего о том, где пропадаешь в Питере. Кто такая?
Васильев с хрустом потянулся, пошевелил затекшими плечами.
— Да что рассказывать… Попал я. Слушай, я даже не думал, что такие еще есть. Ты Леру помнишь? Так вот, она в наших отношениях думала только о себе. А я вообще должен был думать за двоих. А Катька… она какая-то… ископаемая. Она очень хорошо понимает предназначение женщины. Она для меня — все. Я себя не узнаю. Ей богу! Я рядом с ней себя каким-то котенком чувствую.
— Вернее, «чуЙствую»! — поправил сам себя Васильев.
— Что? — не понял Максим.
— Да она меня все время передразнивает. Она русский язык знает хорошо, а я… ты же знаешь, «троечку» мне наша незабвенная Алла Михайловна по русскому ставила только потому, что ей жалко было маму мою. Она сама так говорила. А вообще-то, по ее словам, у меня хроническая безграмотность. Ты ржать будешь, но, оказывается, есть даже такая болезнь. Забыл, правда, как это называется. Это как-то с мозгом связано, особенности такие. И вроде страдают этим всякие разные особы голубых кровей! Ну, у меня с кровью все в порядке — рабоче-крестьянская с примесью монголо-татарской и еврейской, куда же без этого! Но вот судя по диагнозу, мы есть Царь!