Их несчастная мать, которую они высосали до донышка, не находила себе места. Она пряталась в комнате на диване и лежала там тихо, пока ее не находили дети, видимо, по запаху. Они устраивали концерт, и угомонить их можно было только одним способом — столкнув Ассу с дивана и принудительно уложив ее на подстилку. Правда, очень скоро малыши окрепли и стали есть нормальную пищу. Катерина варила им кастрюлю каши и кормила все стадо из большой бабушкиной сковородки.
Перегороженные заборами дверные проемы стали спасением от щенков. Измученная Асса легко перепрыгивала забор и пряталась от них. Щенки ломились в дощатую перегородку, но даже штурмом взять ее не могли и выли за высокой изгородью, Катька за это время преуспела в таком виде спорта, как «бег с препятствиями», особенно когда ей надо было быстро добежать из кухни к телефону в комнату.
Через два месяца выяснилось, что желающих приобрести щеночка нет. Ни одного! Даже те, кто говорил, что готов взять сторожа в дом, вдруг передумали. Поэтому процесс «реализации» затянулся на долгих четыре месяца.
В один из дней Игорь собрался и поехал в воинскую часть, в которой служил сто лет назад и с руководством которой сохранил добрые отношения. Еще до театра, работая в театральной студии, он постоянно привозил туда юных артистов. Ему повезло в том, что командир в части был прежний и он хорошо помнил Кузнецова, хоть через его руки прошли сотни лысых новобранцев.
— Кузнецов, твою мать! — весело воскликнул полковник Зарубин. — Как успехи творческие? Давненько ты к нам не наведывался! Большим человеком стал! В театре играешь. А помнишь, как ты, стервец, нам чуть боевую машину не угробил?
Как не помнить! После активного отмечания дня Советской армии рядовой Кузнецов в хорошем подпитии проник в вертолет и едва не улетел. Спасло Игоря то, что без него не обходился ни один праздник: он и сценарии писал, и спектакли ставил, и сам играл на сцене. Плюс чистосердечное раскаяние и обещание больше «ни-ни». Обошлось не очень строгим взысканием. Зарубин любил этого талантливого парня и лучше бы дал собственную руку отрубить, чем оставить часть без Кузнецова.
— Пал Палыч, а я ведь к вам по делу. — Игорь многозначительно постучал по спортивной сумке, в которой вкусно булькнуло. Зарубин судорожно глотнул, и кивнул ему: дуй за мной! Через полчаса они как хорошие друзья сидели на чистенькой кухне в уютной квартирке Зарубина и под угощение, приготовленное верной супругой Палыча, кругленькой пышкой Томочкой, уговаривали коньяк, вспоминали службу.
— Пал Палыч, у тебя с собаками сейчас как?
Палыч громко икнул и непонимающе уставился на Игоря:
— С какими собаками?
— Территорию у тебя кто охраняет?
— A-а! Дык, солдаты и охраняют. А что?
— Без собак?
— Кузнечик, ты вокруг да около не ходи. Если тебе есть что сказать — не мельтеши, а говори. А нюансов я не понимаю.
Игорь и выложил бывшему командиру свою проблему. Да не просто попросил, мол, прими в дар щенков. А издалека начал. И про все-все рассказал, как нашел псинку, как к любимой женщине на ее жилплощадь принес, как она из гадкого утенка в лебедя превратилась…
— Погоди, я не понял. — Полковник Зарубин попытался сосредоточиться. — У тебя еще и гуси-лебеди? А этих-то мне куда?
— Нет, Палыч, ты не понял. Это я образно, так сказать, выразился. Есть щенки. Пять штук. Лебедей нет!
— Ну и слава богу, — радостно заржал Зарубин. — Собак твоих мы пристроим. Лебедей не надо. Я тебе так скажу, — Палыч понизил голос, чтобы Томочка ненароком не услышала, — у нас тут этих, с позволения сказать, «лебедей», мама родная сколько!!! Что ни день, две-три отлавливаем прямо на территории секретного, бл… объекта. А собак твоих возьмем на довольствие. Но! Не просто так! Не просто так! Мне, конечно, приказ написать, как два пальца… Ой, ё-моё, стихи поперли. Я как выпью, так стихи-и-и-и прут… В общем, так. За пять щенков — с тебя три спектакля, шефских.
— Годится! Но — детских! Детей привезу со спектаклями. Это можно.
— А по мне хоть детских, хоть пенсионерских, — снова заржал радостно Зарубин. — Мне главное «галку» поставить в плане культурных мероприятий. Опять же местному населению приятно.
Вот так они и договорились. Через неделю Зарубин позвонил Игорю, сообщил, что все бухгалтерские вопросы утряс и готов принять собачек.
Игорь и Катерина уговорили соседа отвезти их на машине за город, с собаками. Встречали их в части, как родных. За неделю солдатики состряпали для щенков просторные вольеры.
— Вот, смотрите, как вашу гвардию четвероногую устроим, — гордо раздувал щеки полковник Зарубин, демонстрируя собачьи домики. — Слышь, Кузнечик, я даже должность выбил — кинолога. А чего? Пусть все по-людски будет. А то скоро не только «лебедей» на территории ловить будем, но и не ровен час, кто-нибудь боевую машину угонит. Был у нас один ухарь, лет так несколько назад, чуть не улетел по пьянке.
Палыч и Игорь переглянулись незаметно, подмигнув друг другу. Никто ничего не понял. Ни про «лебедей», ни про угон вертолета.
Асса пережила Игоря на пять лет. Как-то летним вечером Катерина прогуливалась с ней по лесопарку. Асса тихонечко трусила впереди. Вдруг с боковой тропинки на дорожку вышел парень с ротвейлером на поводке. Асса остановилась и потянула ноздрями воздух. Парень был пьян, а Асса не выносила запаха алкоголя. Катерина защелкнула на ошейнике у Ассы карабин поводка и придержала ее рукой.
Парень принялся куражиться:
— Девушка, а девушка, а давайте познакомимся? А? И собачек познакомим.
Катерина, стараясь, чтобы голос не дрожал, как можно спокойнее сказала ему:
— Молодой человек, а давайте разойдемся хорошо. И держите свою собаку покрепче.
— Ух ты какая! Ух какая! — не переставал куражиться парень. — А ты мне нравишься!
В это время он поскользнулся на сырой траве, замолотил в воздухе руками и выпустил из рук поводок…
Все остальное Катя помнила как страшный сон. Ротвейлер — эта куча мяса с горящими глазами, — рванул к ней. Ее старенькая Асса перекрыла ему дорогу. Парень завизжал и бросился к своей собаке, но остановить ее не мог. Они сплелись в клубок, они грызли друг друга, не чувствуя боли. Сколько это продолжалось — трудно сказать. Последнее, что увидела Катя, это то, как Аська вцепилась ротвейлеру в глотку. Она держала его крепко, как учили в школе, и он ничего не мог сделать. Сил у Ассы почти не осталось, но она сделала перехват. Пес захрипел. Асса, шатаясь от боли, стояла над врагом, который хоть и был еще жив, но уже не в состоянии был обидеть самого любимого человека — Катю.
Парень дико закричал, увидев истекающую кровью собаку. Катерина не обращала на него внимания. Она видела, что Аська с трудом держится на ногах и до дому им не дойти. Стараясь не смотреть на вырванный из собачьего брюха лоскут, из-под которого выползали сизые внутренности, Катя повела Ассу к автотрассе, придерживая ее руками под живот.
На дороге Асса легла, и Катерина поняла, что дальше она не сможет идти. Она стала останавливать проходящие машины. Легковые не годились. Никто не повезет окровавленную собаку. Остановился микроавтобус. Парню-водителю ничего не надо было объяснять. Катерина только попросила его завернуть к дому, взять деньги и одеяло.
В клинике, куда они привезли истекающую кровью Ассу, врач, посмотрев на них, спросил:
— Что будем делать?
Катька подняла на него полные ужаса и слез глаза. Ну почему он спрашивает? Ну неужели сам не понимает?!
— Лечить, — глухо сказала она.
Врач вздохнул тяжело и спросил, может ли она ему помогать при операции.
— Могу. — Катя встала с другой стороны операционного стола.
Она гладила Ассу по голове и, как ребенка, уговаривала ее немножко потерпеть. Она говорила вслух, не стесняясь постороннего человека. Она плакала и не вытирала слез.
Врач штопал Ассу два часа. Кроме порванного живота у нее в двух местах была сломана лапа.
— Лапу потом будем лечить, — сказал доктор. И добавил, немного помолчав: — Если псина выживет.
Парень с микроавтобусом не уезжал, он ждал их во дворе ветлечебницы.
— Ну как? — спросил он, когда Катя, шатаясь, вышла оттуда.
— Надо везти домой. А там видно будет.
— Поехали. Я вас жду.
Он поднялся в операционную и вынес на руках перевязанную Аську в одеяле. Как ребенка… Была глубокая ночь. А утром Катя поняла, что Асса не выживет. Она позвонила в клинику. По случаю выходного дня там был только один дежурный врач.
Захлебываясь слезами, Катерина долго объясняла, что случилось.
— Я поняла вас. — Женщина на том конце провода тяжело вздохнула. — Я приеду. Но это будет не так скоро, как хотелось бы. Держитесь.
Держаться Катя не могла. Слезы ручьем, сердце от боли останавливалось. Она укрыла Ассу одеялом, чтобы не видеть эти белые в кровавых подтеках бинты. Она целовала ее седую усатую морду и просила не умирать. И выла от бессилия, зажимая рот ладошкой, и ползала на коленях по испачканному кровью полу.
Потом пошла в кухню, нашла в холодильнике полную бутылку водки, открыла ее. Она пила водку, как воду, не чувствуя ее. Потом нашла визитку, которую оставил ей ее вчерашний помощник, и позвонила.
— Гриша! Это Катя. Ну, та, у которой собака…
— Катя, да, я понял! Как Асса? — Гриша громко кричал в трубку, видимо, он был в дороге.
— Плохо. Ей плохо, Гриша. И мне плохо. Я вызвала врача. Надо усыплять. Но мне так плохо!!! — Катя разрыдалась.
— Катенька! Вы не плачьте. Говорите, какая квартира, мы сейчас приедем и поможем.
Он приехал вместе с женой Светой и сыном Тимуром. К их приходу Катерина уже выпила добрую половину бутылки. Света по-хозяйски кинулась заваривать чай, а Гриша унес Катьку в ванную, где заставил ее пить много воды. Потом он ловко, как будто всю жизнь приводил в чувство наклюкавшихся барышень, приоткрыл Катьке рот и надавил чайной ложечкой на корень языка. Она не ела почти сутки, поэтому в желудке у нее ничего, кроме водки и воды, не было. Организм легко выплеснул все, что она в себя влила. Катька кашляла, и слезы текли у нее в три ручья. Гриша умывал ее холодной водой, приговаривая при этом что-то, от чего Катьке было хорошо. А потом они сидели на маленькой Катькиной кухне, и три часа она рассказывала им про Аську, про свою жизнь, про Игоря-Кузнечика.