«Ну и что! Но праздник под елкой мы все равно устроим, раз его у тебя не было!»
«Хорошо, солнЕшко МОЕ!», — соглашался он с Катей.
Потом, втихаря от врачей, Лехе принесли ноутбук, и по ночам они стали общаться в Интернете. Катерина ждала этих сеансов связи, как свиданий, и очень переживала, если глухопятый не появлялся в Сети. Она уже много знала о том, что произошло с ними. Васильев кусочками рассказывал ей обо всем.
«Леш, я в тот день, когда ты пришел в себя, видела странный сон, — писала однажды ему Катя. — Будто мы с тобой на разных берегах реки, а между нами по воде плывут бревна… Как такое могло быть? Я ведь не знала, что с вами случилось?!»
«Удивительно, что и мне, перед тем как прийти в себя, снился такой же сон…» — писал ей Леха и рассказывал про реку, про плывущие по ней бревна и про то, что он никак не мог перейти к ней.
Им снились одинаковые сны, и они с точностью до минуты угадывали время, когда им выйти в Сеть. И объяснений этим совпадениям не было иных, кроме самого простого: ты и я — мы одно целое.
Катя не очень любила сравнивать отношения между мужчиной и женщиной как совпадение двух половинок одного яблока. У нее уже была такая половинка, много-много лет назад. Нет сомнений в том, что Кузнечик был ее второй половинкой. Потому и была она одна так долго после его ухода, хотя хватало желающих вокруг завести с ней отношения. Серьезные или не очень — это уже второй вопрос. Она даже не доходила в своих мыслях до этого. Какая разница, какие отношения ей предлагаются, если она просто не хочет никаких?
После смерти Игоря она с ужасом поняла, что любовь никуда не делась. Человека нет, а любовь есть. От этого было страшно. Как жить дальше с таким грузом? Однажды в храме Катя подошла к батюшке и, разрыдавшись, рассказала ему все. Он гладил ее ласково по голове, как ребенка, и говорил о том, что любовь — это такое высокое чувство, что если бы она заканчивалась вместе со смертью любимого, то грош ей была бы цена.
С годами любовь к ушедшему Игорю приняла иные очертания, уступив место светлой памяти о нем. А мысли о том, что ее половинка яблока уже когда-то была найдена, а потом безвозвратно утеряна, остались. Катя так и думала, что если ей суждено еще когда-то встретить человека, который будет ей нужен, то отношения в паре будут однобокими: она могла позволить любить себя, но сама не способна была на новое большое чувство.
Она ошибалась. Она сейчас особенно остро понимала, как дорог ей Леха Васильев, как он близок. Так, что на расстоянии снятся одинаковые сны…
Время-лекарь залечило рану, да так, что у нее хватило сил на новые сильные чувства. И все эти теории о том, что большая любовь в жизни бывает только раз, ошибочны. О том, что любовь — это химия, как пишут в современных книжках об отношениях мужчины и женщины, Катерина рассуждать не хотела. Да, наверно, в живом организме происходят какие-то химические процессы, заставляющие сердечную мышцу в определенные моменты качать кровь быстрее, чем обычно. Но люди привыкли об этом явлении говорить иначе: «сердце стучит». Так было и сто, и двести лет назад. Так, она надеялась, будет и через сто, и через двести лет.
Леха Васильев проснулся от того, что на руку ему легла чья-то теплая рука. Он открыл глаза. Так и есть, Айболит. Борис Романович Аристархов, они уже были хорошо знакомы. Доктор приходил к Васильеву каждый день, «за жизнь» поговорить. Впрочем, говорил только он, а Васильев или кивал согласно, или мычал отрицательно. Доктор Айболит садился на белую табуретку у его кровати, и они говорили обо всем подряд. О природе, погоде, политике, бизнесе. Странные эти односторонние диалоги доставляли тому и другому истинное удовольствие, несмотря на то что говорил только один.
Васильев скользнул взглядом на часы — полночь. Так поздно Аристархов к нему не приходил говорить, и уж тем более не стал бы будить больного.
— Как ты? — спросил его Борис Романович.
— Номано, — процедил сквозь сомкнутые челюсти Леха.
Аристархов смотрел на него печально. Лехе даже показалось, что у него подозрительно блеснуло за круглыми стеклами очков. Он с тревогой посмотрел на врача. Внутри у него все сжалось. Предчувствие, шестое чувство…
— Максик? — промычал Леха вопрос. У него получилось «Масик».
Аристархов кивнул.
Васильев резко мотнул головой, отворачиваясь от врача, чтобы он не видел слез, предательски набежавших на глаза. Он цапнул зубами край подушки и затрясся беззвучно.
— Ну-ну, мужик, держись. — Аристархов положил ему на плечо свою теплую руку. — Не получилось у него. И у нас не получилось. Знаешь, что такое болезнь? Нет, это не плохие анализы и сломанные кости. Это лишь физический уровень болезни. А на самом-то деле это то, что испытывает душа человека. И если он хочет жить, он вылезает. Обязательно. Из любого диагноза. А если нет — ты ничем его не вытащишь. Вот так было с твоим другом. Мы делали все. И по всем показателям он должен был жить, обязан был. А он не хотел. Я с ним так же, как с тобой, разговаривал. А от него отклика не было. Называй это как хочешь. Чаще говорят — судьба. Но у меня есть свое определение на сей счет. Это нежелание жить. И я с таким в своей практике не раз встречался. И наоборот. Иногда безнадежный случай, крест можно смело ставить, остается тонкая ниточка жизни, да и та только за счет современного оборудования не рвется. И вот этот, за ниточку держащийся на этом свете, вдруг начинает вылезать из небытия своего. Можно даже не помогать. Он вылезет. Начинаю потом расспрашивать, что да как, пытаясь понять, зачем же он так за белый свет-то держался, и выясняется, что были серьезные мотивы жить. И знаешь, не смейся только, чаще всего это любовь.
Васильев выл в подушку, без звука, с горькими слезами. А хотелось орать и бить кулаком по столу. И напиться, залить горе водкой. Хоть и говорят, что это не метод, но другого, лучше, он не знал.
В палату вошла медсестра Танечка. Она к Васильеву относилась не равнодушно, всегда старалась его повеселить, заигрывала с ним. Сейчас она молча приготовила шприц, аккуратно и легко сделала укол и тихонько ушла.
— Спи, мужик. — Аристархов поправил на нем одеяло. — И живи за двоих. Тебя мы поднимем.
Он вышел из палаты и выключил свет.
Леха Васильев полежал пять минут, успокаиваясь — укол хорошо действовал. Потом сбросил со стула полотенце и журналы, под которыми прятал от врачей ноутбук.
«Выйди, пожалуйста, в аську», — написал он Катерине смс-сообщение и включил компьютер.
Катерина проснулась мгновенно, услышав, как «булькнул» мобильник, прочитала эсэмэску, набросила на себя теплый халат и села к столу. Через минуту произошло соединение.
Он писал ей медленно. Его сообщения не требовали от нее никаких комментариев, поэтому она просто читала его монолог.
«Макса больше нет, Катька! Я плачу, потому что мне очень больно, потому что в его смерти я виню себя…
Он был для меня всем — и другом, и компаньоном, и братом. И я ничего этого ему никогда не говорил, это и так само собой подразумевалось. Мы, мужики, так приучены: зачем говорить, если и так все понятно?… А сейчас мне так жалко, что я этого ему не говорил…
Я не знаю, как сейчас жить?! Как?!
У него мама старенькая, которая еще ничего не знает. И дочка Машка. Ей всего пять лет. Жены нет. Была, Нинка. Непутевая баба, которая бросила их, когда девочке и года не было. Макс так боялся за Машку, что ни о каких других бабах даже думать не хотел. Не мог представить, что кто-то кроме него будет Машуту воспитывать. Да не дай бог обидит… Вот так с мамой вдвоем и растили ее…
Что теперь будет с ними? Я не про деньги. Этим поможем. Я про то, что они вдвоем на всем белом свете остались. Без мужика в доме.
Кать, ну почему так?! Почему мерзость всякая живет, а хорошие люди уходят так рано… И как теперь жить мне с этим грузом???
Мы так часто любим, но не говорим об этом. Все думаем — потом. Еще успеем. А потом вдруг получается — не успели. Опоздали! Я не хочу больше опаздывать, Катька! Я люблю тебя! Я и выжил только потому, что ты меня ждешь. Знаешь, когда мы с тобой только эсэмэсками общались, мне рассказывали потом, что все больные приходили к моей палате, чтобы узнать, были ли мне сообщения от Кати. А доктор мой любимый, Борис Романович, тот вообще сказал, что от больницы выпишет тебе благодарность. Потому что ты — лучшее мое лекарство».
Она не знала, как помочь ему. Какие слова утешения найти? Ей еще никогда не приходилось вот так в лоб сталкиваться с такой бедой.
«Глухопятый мой дорогой! — написала Катерина. — Я знаю, как это больно. Это надо пережить. Попробуй разделить все это на двоих, на тебя, и на меня…»
Они еще немного пообщались. Наконец Леха Васильев написал Катерине:
«Катик-котик, а я засыпаю, мне укол сделали… Ты прости, но надо закругляться, пока я совсем не сломался…»
Она так и не уснула до утра. Лежала, смотрела в темный потолок и думала. Думала о том, как странно иногда складывается в жизни. Сколько раз они встретились-то с Лехой Васильевым? Четыре? Пять? Ну, максимум шесть! А он стал ей таким родным и близким за это время.
С Лехой Васильевым все было по-другому, поэтому и не важно было для нее, сколько раз в этой жизни они встретились. Важно то, что между этими встречами они жили друг другом. То что это было так, Катерина не сомневалась. Какие сомнения! Мысли в одну сторону, сны одинаковые, одновременные звонки друг другу. В конце концов, они просто чувствовали друг друга на расстоянии. Вернее, «чуЙствовали»!
Катерина улыбнулась, вспомнив неуклюжее Лехино выражение, крепко обняла подушку и мгновенно уснула.
Леха Васильев так и не уснул в эту ночь. Укол, конечно, сломал его, но назвать сном это забытье было нельзя. Какое-то болезненное потустороннее пребывание. Зато под утро его зашибло капитально. Да так, что он с трудом проснулся, когда медсестра Танечка пришла делать ему очередной укол.