— Кушай-кушай! Тебе еще расти…
Всю жизнь Васильев вспоминал эту картофелину и брата с его заботой о нем, маленьком.
Помирились с отцом Васильевы только на похоронах мамы. Отец приехал не столько проводить ее в последний путь, сколько посмотреть на сыновей. Но примирение было символическим. Ни тепла, ни общих интересов в этом общении не было, и оно быстро сошло на нет. Тем более что жил отец где-то на юге, в Питере ему с его астмой был не климат. В прошлом году пришло письмо от Гали — женщины, с которой отец Васильевых проживал свою старость. Она писала, что Павел Михайлович «сильно сдал, болеет, часто вспоминает своих мальчиков». Братья Васильевы одинаково горько восприняли это «вспоминает своих мальчиков». Сначала, было, решили, что поедут проведать отца, а потом как-то закрутились со своими делами. Объяснить это можно было только тем, что, значит, не очень-то и хотели его видеть. Сам Павел Михайлович им не докучал, понимая, что «мальчики» его не простили. Галя тоже больше не писала им. Так они и не знали, что там и как с их родителем.
Зато между собой братья были очень дружны. В жизни каждый занимался своим делом, жили врозь, но любой момент использовали, чтобы встретиться. Леха Васильев души не чаял в своих племянниках — пятилетней Наташке и десятилетнем Даниле. Своих детей у Васильева не было, поэтому дети брата были ему родными и близкими. И Олю — Санину жену — он обожал, потому что видел, как она любит брата. Не было в ней фальши и лжи, которой сам Леха Васильев наелся от души за три года своего не очень удачного брака. Да и потом ему «везло»: что ни женщина, то просто змея в человеческом обличье. Катька не в счет!
Стоило ему вспомнить ее, как тут же «булькнул» мобильник. Сообщение от Катерины: «Можно я позвоню?» Она была всегда деликатна, без спроса старалась не беспокоить Васильева.
Он сам набрал Катеринин номер.
— Здравствуй, мой хороший! У тебя все нормально?
— Нормально! — Катькин голосок звенел в трубке, и от этого настроение у Васильева сразу улучшалось. Прав был доктор Аристархов — «лучшее лекарство»! — Как дела твои? Когда в Москву?
Васильеву очень не хотелось говорить Катерине о каких-то конкретных датах, потому что он уже знал, что она будет волноваться, переживать. Куда проще позвонить ей и поставить в известность.
— На следующей неделе — совершенно точно.
— Леш, ну в Москву-то я могу к тебе приехать? Ты ведь уже нормально выглядишь. Не напугаешь меня!
— В Москву — можно. Я сообщу тебе, где и когда я буду, и ты приедешь. Ты правда сможешь?
— Конечно!
— А работа?
— А я не работаю! — нечаянно выпалила Катерина. И попыталась поправиться. — Вернее, работаю, но теперь только дома.
— Как это дома? Катя, что случилось? Только не обманывай!
Обманывать она не умела, хотя иногда это надо делать. Катерина жалобно вздохнула и рассказала правду.
— Ты только не волнуйся! Сократили меня на работе. Но работа есть. Ты же знаешь, что с моей специальностью можно дома работать. Мне это даже проще. И дома нравится сидеть.
— Кать, не крутись! Как ты живешь, на какие средства?
— Я же говорю тебе — работаю! Дома! Вычитываю книжки как редактор. Нам хватает денег, — соврала Катя.
— Кому это «нам»? — подозрительно спросил Васильев.
— «Нам» — это мне и Наполеону с Кешкой! Ты что, забыл, что со мной ребята?
Она что-то еще чирикала ему про то, что у нее все хорошо, что друзья ее не забывают, помогают морально, но у него занозой засела мысль в голове: Катьке плохо, просто она от него скрывает это.
Провожать уезжающих в Москву на крыльцо больницы высыпало все ходячее больное население ее и весь персонал, который два долгих месяца ставил Леху Васильева на ноги. Долго обменивались телефонами и адресами, говорили какие-то слова, которые уже ничего не значили, потому что все самое главное было сказано раньше.
Последней приковыляла старенькая санитарка баба Маша, всплакнула, прислонившись к Лехе Васильеву, и вручила ему пакетик с подарком.
— Тут носочки тебе пуховые и шапка. Как наденешь ее, так голова и болеть не будет.
Леха без слов облапил пожилую женщину, поцеловал ее в румяную от морозца щечку. У него кружилась голова от свежего воздуха и от волнения, от такого внимания. Он тут лежал и даже не догадывался, что о нем знают все эти люди, больные и врачи.
Доктор Аристархов задерживался. Он позвонил и просил дождаться его. В какой-то момент, когда рядом с Васильевым не оказалось никого, к нему подошла Танечка.
— Леш, а мне ты оставишь свой телефон? — Танечка придерживала у горла воротник красивой песцовой шубки, зябко пряча лицо в пушистый мех.
— Я думаю, что не надо. — Васильев посмотрел ей в глаза. — Таня, вы все понимаете. Был просто порыв, за которым нет ничего. Я все равно не буду отвечать на ваши звонки и не буду с вами встречаться. Извините меня за резкость, но лучше так, чем наобещать, а потом прятаться. Я честен с вами. И хочу, чтобы вы поняли меня. Это не блажь, не гонор. Это другое. Я не хочу сейчас в последнюю минуту снова все объяснять. Все и так понятно. Вы много сделали для меня как сестра, вы ухаживали за мной, и за это Вам огромное спасибо, но…
— Я ухаживала за тобой не как сестра, не как медицинский работник, хоть это мои прямые служебные обязанности. — Танечка говорила резко и властно, чем очень раздражала Васильева. — Но я делала это больше потому, что я — женщина, которой ты не безразличен.
— Я очень сожалею, но наши с вами судьбы не пересеклись.
— Еще как пересеклись. — Танечка задумчиво смотрела в одну точку. — Еще как пересеклись. Ты даже еще не знаешь — как.
— Я хочу вам пожелать счастья. Вы красивая женщина. У вас все впереди. — Васильев тронул Таню за рукав шубы. — А сейчас — прощайте.
— До свидания — так будет вернее. — Таня сняла с его куртки невидимую пылинку. — Никто не знает, что ждет нас завтра. Поэтому не прощайте, а до-сви-да-ни-я!
Во двор больницы въехала черная «Волга» доктора Аристархова, Борис Романович поспешно вылез из машины и кивнул Васильеву-старшему:
— Загружайте вещи, вас в аэропорт увезут!
Он подошел к Лехе Васильеву, крепко обнял его.
— Отойдем.
Они медленно пошли по дорожке. Доктор Аристархов по старой привычке заложил за спину руки, как всегда делал это на прогулке.
— Ну, вот… вот и уезжаешь…
— Да. — Васильев сглотнул комок.
— Расставаться жаль. Мне будет не хватать тебя и наших посиделок. Я так к ним привык. Не представляю себе, что приду сегодня в больницу, а на твоем месте — кто-то другой. Но это очень радостно, несмотря на грусть. Радостно, потому что у нас с тобой все получилось. Сейчас я должен сказать тебе честно, что все было не так просто. Но самое главное у тебя впереди. Не буду сейчас говорить тебе, что там ничего страшного, что маленькая болячка, которую чик — и все в порядке! Нет! Я думаю, что все куда серьезней. Но верю, что у тебя и тут все получится. В тебе есть стержень, который не дает тебе расслабляться. А болезнь, как известно, это состояние души. Она забирает тех, кто хочет ей покориться. Так вот. Что бы тебе ни сказали в Москве, не вешай нос, не покоряйся. По предварительным прикидкам, могу тебе сказать, что ничего невозможного нет. Хотя это, конечно, не моя специализация. Но у меня был разговор со столичным коллегой. Он, кстати, и будет тебя смотреть в Москве. Если обследование там не выявит еще чего-то, то прогноз достаточно оптимистичный. Но, как говорил герой моего любимого кино, голова — предмет темный.
— Борис Романович, считайте, что вы заразили меня своим оптимизмом! — Васильев остановился. — Дайте мне вашу руку.
Он жамкнул крепко ладонь доктора Аристархова.
— Чувствуете?
У него опять по привычке вышло «чуЙствуете».
— Есть разница? То-то!
Доктор Аристархов помнил каждое его рукопожатие. Он каждый раз отмечал, приходя на посиделки, что жмет Васильев его все сильнее. Как будто по трубкам и иголкам капельниц в него не лекарство вливали, а силу.
— Вот-вот, Алексей Палыч, и я про это! — Аристархов был рад, что настроение у его пациента хорошее. Настроение дорогого стоит, когда предстоит что-то серьезное.
Они развернулись на тропинке и пошли назад.
— Я вам на столе в кабинете все свои и брата координаты оставил. Вдруг надумаете в Питер. Мы будем рады.
— Я непременно позвоню. Буду узнавать, как ваши дела. Да, — Аристархов приостановился и лукаво посмотрел на Васильева, — мы ведь обещали вашей Катерине благодарность вынести! Вы уж передайте в устной форме, так сказать. Вам, Алексей Палыч, с девушкой повезло. Берегите ее.
— Я берегу, — сказал Васильев и слегка покраснел, вспомнив Танечку.
— Ну, в добрый путь! — Доктор Аристархов подтолкнул Васильева к машине. — Долгие проводы — горькие слезы. С богом!
Васильев громко крикнул всем:
— Пока!
Помахал рукой и сел в машину. Если бы он видел глаза той, что так хотела его любви, он бы испугался. В них было столько ненависти и злости, что хватило бы на троих.
Танечка быстренько поднялась в отделение, сбросила свою мягкую шубку и заскочила в кабинет Аристархова. Перед уходом Васильев оставил на столе у доктора какую-то записку.
Она лежала наверху, на папке с историей болезни Васильева Алексея Павловича. Слова благодарности, адреса, телефоны. Танечка быстренько переписала номера и, сунув бумажку в карман халата, покинула кабинет.
Обследование в Москве было коротким. С утра Васильева начали смотреть специалисты всех мастей. Сравнивали снимки, сделанные в больнице, с самыми свежими, подключали его голову к разным приборам, крутили так и этак и к вечеру вынесли решение: операция должна быть проведена немедленно. Предварительная договоренность с клиникой в Мюнхене уже была, с визами проблем не было, с билетами тоже. И вечером следующего дня братьев Васильевых в мюнхенском аэропорту встречали представители немецкой клиники, с которой был заключен договор на лечение российского гражданина Алексея Павловича Васильева.