Карусель отъездов-приездов так закрутила Леху Васильева, что Катерине он позвонил только из аэропорта, перед вылетом в Германию.
— Катя! Ты не обижайся, я не смог раньше сообщить. Да и времени у меня в Москве были только сутки…
— Как ты мог? — Катерина плакала в трубку. — Ты был так рядом и не сообщил мне! Я хотя бы приехала, чтобы проводить тебя в аэропорту. Как ты мог?
— Кать… — Леха не знал, как успокоить ее. Где-то внутри он был даже рад, что встреча с Катериной в Москве не состоялась. Он очень боялся за себя. Боялся, что история с Танечкой вылезет наружу, что-то обязательно выдаст его с головой. Ему хотелось, чтобы прошло побольше времени, чтобы он сам забыл свои неприятные ощущения, будто убил кого. — Поверь, я и сам не знал, что так будет. Все так стремительно.
— Это говорит о том, что у тебя все очень серьезно… — догадалась Катерина.
— Маленький мой! Ну, голова это всегда серьезно. Но меня уверяют, что все будет хорошо. Что такие операции в Германии уже сотнями делают.
На самом деле Леха Васильев успел узнать про предстоящую операцию очень много и прекрасно понимал, что после нее запросто можно проснуться «овощем». Это было страшно. Но и не делать операцию было нельзя.
— Как же мы теперь с тобой связываться будем? — Катерина старалась держаться, но голос у нее дрожал от обиды.
— Я сообщу тебе, как узнаю подробности. И… — Васильев помолчал. — Ты, пожалуйста, знаешь что сделай в тот день, когда все это будет…
— В церковь сходить? — догадалась Катя.
— Ну да…
— Я знаю. Конечно схожу. — Катерина прислушалась к тому, как дышит Васильев. — Лех, ты как себя ощущаешь? Скажи, ты боишься?
— Не боюсь. Но опасаюсь.
— Ты держись только, ладно?! И когда тебе плохо, ты вспоминай, что есть я. И что я жду тебя и люблю. Обещаешь?
— Обещаю. — Васильеву от этих ее слов было хорошо и светло, как никогда. «Все будет хорошо!» — сказал он сам себе и улыбнулся.
— Ты улыбаешься? — почувствовала Катерина. — Я рада. Хорошее настроение — это половина дела. И вера. Знаешь, сколько чудес бывает, если человек верит?! Вот и ты верь, что все будет хорошо!
— Мое исцеление — это твоих рук дело, Катька! Я ведь и выжил и поднялся на ноги потому, что ты этого очень хотела. Я-то тогда ничего хотеть не мог…
— Ну вот… А сейчас мы вдвоем будем хотеть этого. — Катерине слова эти с трудом давались. Она понимала, что говорит правильно все, но ведь это только слова. Что же будет на самом деле — одному богу известно. И все в его руках. И на все его воля.
После звонка она долго приходила в себя. Она так рассчитывала на встречу в Москве, готовилась к ней, проигрывала мысленно, как все будет проходить. Как она приедет и выйдет из поезда на Ленинградском вокзале, как будет искать в столице клинику, в которой лежит ее любимый глухопятый, как придет туда и спросит в окошке справочной службы его палату, как наденет белый халат и бахилы и пойдет по белым коридорам, как, наконец, увидит Леху Васильева. А тут все изменилось так быстро, что она даже не успела додумать до конца эту свою несостоявшуюся встречу. А теперь еще и море неизвестности впереди.
До глубокого вечера Катерина ползала по сайтам в Интернете, выцарапывая по каплям информацию, которая могла хоть как-то свет пролить на то, что ждет их с Лехой Васильевым впереди. Информации было много и одна страшнее другой.
Он позвонил ей поздно ночью. Сказал, что в клинике все очень строго, мобильным телефоном пользоваться нельзя. День операции назначили — 17 марта. По стечению обстоятельств, в его, Лехи Васильева, день рождения.
— Кать, как ты думаешь — это на счастье?
— Конечно! А как я узнаю, как все прошло?
— Я телефон брату оставлю, и он будет писать тебе сообщения. Но ты не волнуйся, врачи сказали, что все должно быть нормально. И еще… — ох как пугал он каждый раз Катерину этими своими «и еще»! — Операций будет две, Катя. Одна посложней, другая — через несколько дней — попроще. Ну вот, все и сообщил. Главное, ты не переживай и не волнуйся.
— Это ты не волнуйся! Глухопятый! Не хватает, чтобы ты еще меня сейчас успокаивал! Я сильная. Я умею ждать. Главное, вы там не молчите, хоть одну эсэмэсочку в день… ладно?!
— Ладно! Все, Катя, я прощаюсь. Будет до операции возможность — позвоню или напишу. Не будет — не обижайся: значит, не могу. Васильев мог вот так говорить, если надо было, жестко и категорично, так, что возразить было нечего.
— Не прощаемся. Просто говорим «до свидания»! Я с тобой, мой хороший.
Катерина отключилась. Она сидела на смятой постели в кромешной темноте комнаты, уставясь в одну невидимую точку. Внутри ничего не было. Пустота. Вакуум. Как будто отсосали все большим насосом — и кровь, и воздух, и мысли. Ничего не осталось! Это от беспомощности. Если бы она хоть как-то могла ему помочь. Если бы нужно было отдать ему свою руку или ногу. Но ни рука ее, ни нога, не нужны были Лехе Васильеву. Ему нужна была только удача, выигрыш в лотерее. Он стоял перед барабаном, в котором крутились шарики. Миллион шариков, среди которых только несколько — выигрышные. Повезет — он вытащит такой. А если не повезет?
В голову Катерине лезли мысли, которых она боялась. Мысли были как назойливые мухи. Она пыталась перестраиваться на позитив, но получалось плохо. В какой-то момент Катерина вспомнила о недавнем своем знакомстве с психотерапевтом и подумала, что было бы неплохо встретиться с ним и поговорить. Научиться владеть своими мыслями, своими эмоциями. Она даже не поленилась, встала, зажгла свет и долго искала визитку незнакомца из метро с лицом Игоря-Кузнечика. Нашла и положила на видное место.
В детстве время текло медленно. От зимы до лета была целая вечность. Неделя ползла долго и утомительно. Особенно если в понедельник бабушка обещала Катьке, что в воскресенье они поедут в зоопарк или в цирк. Она считала часы до того сладостного момента, когда они наконец выходили из дома и шли на автобусную остановку. Это была целая жизнь в ожидании.
Потом, когда она стала взрослой, время ее жизни стало пролетать куда быстрее. Счет пошел не на часы, а на годы. Казалось, что кольца в спирали времени в самом начале жизни — в детстве — имели куда больший диаметр, чем в середине, и уж совсем маленький сейчас. В сутках были все те же двадцать четыре часа. Те же, да не совсем. Раньше Катерина столько успевала сделать за сутки, что теперь не получается втиснуть в рабочую неделю. Она уже привыкла к этому бегу времени, вместе с которым изменялось и ее отражение в зеркале. Нет, оно не становилось хуже. Оно просто менялось.
И вдруг время, как в детстве, остановилось. За четыре дня до назначенного срока Катерина прожила целую жизнь. Она так же вставала утром и умывалась, кормила котов и завтракала сама, потом садилась за работу и успевала сделать море дел, а день все не кончался. Это было похоже на широкую резинку в рогатке, которую можно было растягивать до бесконечности. А она все тянулась и тянулась. И только когда поздно вечером Катерина без сил падала в кровать, время капало как положено. А утром все возвращалось на круги своя.
Катерина не могла общаться в эти дни ни с кем. Коротко сообщив подругам то, что знала сама, она попросила их не дергать ее. Говорить на эту тему абстрактно Катерина была не в состоянии. А предметно… Так не о чем, собственно, было и говорить.
В ночь на семнадцатое Васильев позвонил.
— Кать, а я только что родился! — сообщил он. — Ты извини, что ночью звоню, днем совсем невозможно.
— Я поздравляю тебя! И желаю тебе, чтобы все сбылось так, как хочешь ты!
— Спасибо, маленький мой! Мне не спится, но я не нервничаю. Я тут познакомился уже с теми, кто после подобных операций. Ничего. Живы и соображают хорошо.
— И у тебя все будет хорошо. Ты будешь спать во время операции?
— Нет. Представляешь, ее под местным наркозом делают. Говорят, что мозг не чувствует, поэтому нет смысла давать общий наркоз. И еще врачи во время операции следят за больным по его реакциям.
У Кати от ужаса дыхание перехватило! Она слышала про такую особенность мозга, но не предполагала, что это будет так.
— А в котором часу начнут оперировать?
— В девять часов утра. Это по местному времени. У вас уже одиннадцать будет.
— Послушай меня. Я все узнала. Есть такой святой — Пантелеймон-целитель. Я нашла храм, где есть большая икона этого святого. Завтра с утра я туда поеду. Я буду молиться за тебя, и все будет хорошо. А ты, когда тебе будет очень плохо, ты представляй, что я стою с тобой рядом и держу тебя за руку. И сразу станет легче. Обещаешь?
— Обещаю. — Васильев помолчал. — Катя, если что, я хочу, чтобы ты знала: ты мой самый близкий и родной человек. Я очень хочу жить. И на все это я иду ради того, чтобы жить полноценным человеком. Я не говорил тебе, что можно было бы ничего не делать, но тогда жить мне оставалось или не так много, или не так качественно. Ни первое ни второе меня не устраивает. Послушай меня! Не перебивай! Я прошу тебя.
…Если все будет не так, как я задумал, твои координаты есть у моего брата. Он все знает про тебя. Он не оставит тебя. Но это так… крайний случай. Я верю, что все будет хорошо. Я очень люблю тебя. Я еще не успел ничего для тебя сделать, поэтому я не уйду так просто.
Катерина не могла больше слышать этого. Ей казалось, что он так прощается с ней. Ей хотелось выть, царапаться и кричать, чтобы он замолчал.
Она дождалась, когда он скажет все это, и спокойно ответила:
— А сейчас мы забудем все, что ты сказал. Побольше оптимизма во всем. И помни: куда твои мысли, туда и энергия.
— Ты умница моя!
— Вот с таким настроением и скажем друг другу «до свидания», хорошо?! И напомни брату, чтобы он сразу сообщил мне результаты.
— Я люблю тебя, Катя… — голос у Васильева был грустный-грустный.
— Я тоже люблю тебя, глухопятый…
Она проснулась раньше обычного. За окнам