и было еще темно. Посмотрела на часы — шесть утра. Получалось, что спала она три часа, но недосыпа и усталости не чувствовалось. Наоборот, у Катерины была ясная и свежая голова.
В кухне она по привычке включила музыку. Она ее не выключала, даже уходя из дома, чтобы котам скучно не было. Самое смешное, что Леха Васильев, не зная этой Катерининой привычки, сказал ей, доверяя своего бесценного Кешу:
— Ты им оставляй радио включенным, когда из дома уходишь… Чтоб не грустили без нас.
Мысли в одном направлении у них текли, это точно.
В храме было пусто и прохладно. Под сводчатыми расписными небесами гулко раздавались шаги редких в этот час прихожан.
Катерина нашла икону Пантелеймона-целителя, зажгла перед ней десять свечей — так ей посоветовала бабушка, у которой Катерина расспрашивала, как правильно молиться за больного.
— Бабуль, а я не знаю ни одной молитвы, — сказала ей Катерина.
— Деточка, а ты не думай об этом. Господь услышит то, что ты сердцем у него просить будешь. Кто ж сегодня знает-то эти специальные молитвы?… Ты молись, как умеешь. А потом подойди к батюшке, пусть он исповедует тебя. Это тоже хорошо болящим помогает.
Она никогда раньше так не молилась. Ее отношение к вере было поверхностным. Никакими особыми знаниями в этой области Катерина не обладала. Лет до двадцати она вообще была безбожницей, в храм даже из любопытства не заходила. С бабушкой ссорилась, когда та поучала ее и просила принять крещение. А потом стала задумываться о том, что что-то есть в вере, которая жива на протяжении веков, хоть ее и вытравливали старательно из умов людей. И прониклась. Да так, что в один прекрасный день встала рано, ни слова бабе Шуре не сказала, поехала в храм и окрестилась. Приехала домой какая-то другая, просветленная, что ли. Подошла к бабушке, которая чаи гоняла на кухне, поцеловала ее и достала из ворота кофточки крестик на суровой нитке. Бабушка чуть дар речи не потеряла. А Катька сказала ей:
— Вот, баб… Видишь, я теперь тоже крещеная. Надумала…
Бабушка перекрестила ее, сложив заскорузлые пальцы в щепотку, и заплакала.
— Ты рада, баб Шур?
— Ой, Катюшка, и не сказать, как рада. Нельзя без веры. И силой в нее нельзя. Надо вот так: проснуться в один день и сказать: «Верую». Душой сказать надо. Тогда это по совести и от всего сердца.
Потом и Игоря-Кузнечика сагитировала. Он тоже до тридцати лет без креста ходил, хоть и периодически захаживал в храм, поставить свечки за здоровье свое и мамино. Игорь удивительно легко согласился принять обряд крещения. Причем хотел, чтобы все было «по-настоящему». Они поехали в деревенский храм под Лугой, где батюшка крестил Игоря по всем правилам, окуная его с головой в купель.
Незадолго до того как Игоря не стало, он сказал Катерине, что хочет побывать на исповеди.
— Катька, хочу попробовать, как это я буду рассказывать все о себе, наизнанку выворачивать душу. Ты когда-нибудь пробовала?
— Нет. — Катя удивилась, что Игорь вдруг принял такое решение. — Давай вместе.
Они поехали туда же, под Лугу, где батюшка принял их как старых знакомых. Игоря трясло мелко перед исповедью, волновался. «Не подслушивай только, ладно?» — попросил он Катерину. Она вышла из храма и долго гуляла по цветочной поляне. Наконец Игорь вышел.
— Ну как? — спросила его Катерина.
Он только мотнул головой, мол, подожди. Сел на скамеечку при входе, рядом с нищим, который спал на солнышке, держа в руке пластиковый стаканчик для мелочи.
— Катька, это так трудно было. Мне ведь пришлось рассказывать про свои загулы… Знаешь, отец Олег сказал мне, что нам с тобой венчаться надо. Ты как?
— Я и не думала, ко, если надо, я готова.
— Я так и сказал… Мы обдумаем и приедем сюда. — Игорь помолчал. — Знаешь, такие ощущения необычные, как будто я носил-носил что-то тяжелое и ненужное и сбросил с себя эту тяжесть.
Потом, когда Игоря не стало, Катя часто вспоминала эту поездку и понимала, что все было не случайно. Ведь как будто кто-то под руку тогда толкнул: езжайте, не откладывая на завтра, пока не поздно.
Она простояла на коленях перед иконой Пантелеймона-целителя два часа. Давно сгорели свечи, а она все просила святого помочь рабу божьему Алексею. Ей казалось, что, пока она тут, пока стоит перед иконой и просит об исцелении, с Лехой там, в Германии, ничего плохого не случится.
Катерина вышла из храма и побрела тихонько к автобусной остановке. Не было сил, не было мыслей никаких, кроме одной: он должен победить. И ожидание сообщений оттуда. Минуты не бежали, не шли, они медленно, как масляные капли перетекали из сосуда прошлого в сосуд настоящего. И ускорить процесс, занять себя чем-то, что поможет отвлечься от наблюдения за вялотекущим временем, было невозможно.
На остановке Катерина простояла долго. Наконец вдалеке показался ее автобус. Она обрадовалась и в тот же момент почувствовала, что кто-то за ней пристально наблюдает. Она повертела головой — никого. Показалось. Но ощущение, что за ней следят, не проходило. Катерина развернулась. За спиной у нее была витрина магазина подарков, красивая и нарядная. Чего только не было там выставлено! А в самом центре сидел игрушечный медведь. И смотрел на Катю глазами Лехи Васильева. Она не сошла с ума и не впала в детство. Просто игрушка действительно была похожа на глухопятого.
Автобус прошуршал, задевая край тротуара, остановился. Двери распахнулись прямо перед носом у Катерины. Ее стали толкать со всех сторон: сверху наступали те, кто хотел выйти, сзади напирали входящие. А она стояла и мешала всем.
— Ну, чего рот разинула? — гаркнул ей прямо в ухо какой-то мужик с клетчатыми баулами в руках. В таких на рынок волокут шмотки продавцы.
Катерина посторонилась, пропуская горластого, и отступила. Автобус с шипением закрыл двери и тяжело пополз по улице. А Катерина еще раз посмотрела на медведя в витрине магазина и потянула на себя ручку тяжелой двери.
Ах, какой это был магазин! Сейчас, конечно, удивить кого-то заполненными прилавками трудно, но этот был особенный. Катя в таком ни разу не была. Какие-то совершенно чудные сувениры, нарядные подарки, красивая упаковка. Она подошла к продавцу отдела игрушек и сказала, что хочет медвежонка, который сидит в витрине.
— Да вот они, выбирайте! — Милая девушка показала Кате лоток-тележку, доверху набитый игрушечными медведями. Катя взяла одного в руки. Он был такой и не такой. И второй тоже, и третий. Они не смотрели на нее так, как «смотрел» тот, за стеклом.
— Девушка, — Катерина замялась, неудобно было как-то беспокоить по пустякам продавца, — а вы не могли бы продать мне того, который в витрине.
К ее удивлению, девушка не фыркнула, не рассердилась, как этого ждала Катерина.
— Да нет проблем! — Она встала на стул и достала мишку. — Этого?
— Этого! — Катерина взяла игрушку. Медвежонок «смотрел», смотрел на нее и как будто просил — «купи меня». Стоила игрушка недешево, но Катя даже не задумалась о деньгах. — Беру!
Девушка упаковала мишку в фирменный пластиковый пакет, Катя заплатила деньги и вышла из магазина совершенно счастливая. На улице она достала игрушку из мешка, рассмотрела как следует. Он был похож на Леху Васильева. Конечно об этом нельзя было никому говорить. Того гляди, подумают, что у нее от горя крыша поехала. Но сама-то она видела, что это так.
Катя на радостях от того, что у нее появился маленький глухопятый, не стала ждать автобуса, и пошла пешком до метро. Она держала в руках смешную игрушку, а люди, глядя на нее, улыбались. Наверно, думали, что кто-то подарил.
Смс-сообщение пришло, едва Катерина переступила порог дома. «У нас все успешно. Второй этап 22 марта. Саня».
— Ура! — закричала радостно Катерина, напугав до полусмерти Наполеона и Кешку. Она обнимала глухопятого-«младшего», который очень кстати появился в ее доме. И ей казалось, что это добрый знак.
Васильев сам позвонил ей через два дня. Звонок прозвенел ночью. Еще ничего не разглядев на светящемся экране мобильника, Катерина уже поняла, кто это.
Голос у Васильева был тихий и слабый. Он говорил ей, что даже трубку в руках держать пока не может. Брат держит и привет передает.
— Как ты? — задержав дыхание, спросила Катя, Она вся обратилась в слух.
— Ничего, мой маленький. Голова как пустая. И не понимаю, то ли это я, то ли не я. Но врачи сказали, что все хорошо. Теперь второй этап операции, через три дня.
— Леха, я молилась за тебя.
— Я знаю, Кать. Я чувствовал. — Леха впервые сказал это слово так, как положено. И Катерина не могла этого не заметить.
Они поговорили совсем мало — Васильев с трудом шевелил языком.
Катерина не спала в эту ночь совсем. Сколько таких ночей без сна и отдыха было у нее за это время? Без счета. Сколько впереди? Неизвестно. Она лежала, сжавшись в комочек под теплым одеялом. Под боком глухопятый-«младший», в ногах — Кешка, на голове — Наполеон. Она лежала, открыв глаза и глядя в темноту. Ей хотелось, чтобы скорее прошла эта ночь, чтобы можно было утром рано позвонить девчонкам и поделиться с ними радостью. Все эти дни они не тревожили Катерину по ее просьбе. Один раз позвонила Аня. Поговорили ни о чем, и она даже не спросила, как там Леха Васильев. Понимала, что если Катька молчит, то не стоит спрашивать. О том, что первый этап операции завершился успешно, она сообщила и Ане, и Юльке, бросив на их номера короткие эсэмэски. А сейчас, когда Васильев сам позвонил, можно было поговорить нормально, поделиться радостью. Вот только ночь все никак не кончалась.
Под утро она все же задремала, и тут же в сон к ней пришла мама. Катька почти не помнила ее. У нее сохранилась только крошечная фотография женщины, которая родила ее, любила, читала ей сказки, которая хотела защитить ее и погубила сама себя. Мама во сне, как и в жизни, была бесцветная, не яркая, тихая и печальная. Такой Катерина ее помнила.
— Это ты, мама? — спросила не то во сне, не то наяву Катерина.