— Савченко! Ты как всегда в своем репертуаре! — Юлька завернула в ванную вымыть руки и оттуда прокричала:
— То молчишь, как Зоя Космодемьянская, а то среди ночи людей поднимаешь, и… опять молчишь!
Потом все трое еще пометались по кухне, заваривая чай, нарезая хлеб и сыр, и расставляя на столе любимые бабушкины синие чашки, и, наконец, угнездились за столом.
Аня выжидающе смотрела на Катерину, а Юлька разливала чай.
— Савченко! Хватит паузу держать! У нас, между прочим, дети дома плачут!
— А у меня не плачет! — радостно сказала Катерина, сияющими глазами посмотрев на своих девчонок. — А у меня не плачет! У меня — стучится.
— Кать, что случилось-то? — спросила Аня-, слегка переглянувшись с Юлькой. — И, правда, не тяни уж кота за хвост.
— Девочки, я даже не знаю, с чего начать. — Катерина не могла успокоиться. Она то перекладывала ложечку с блюдца на стол, то тянулась за салфеткой, то хваталась за розетку с вареньем. — В общем, вы только в обморок не падайте, но… Но у меня будет ребенок!
В наступившей тишине было слышно, как мурчит оглушительно Кешка, восседающий, как всегда на табурете возле стола, и как тикает будильник в комнате.
Юлька судорожно, как вороненок, сглотнула, и сказала:
— Повтори!
— У меня будет маленький! — снова радостно выпалила Катя. И затарахтела, как пулемет, рассказывая в подробностях события минувшей ночи.
— …и я, когда два часа это «тук-тук» послушала, поняла, что он там есть…
— Кать, подожди. — Аня что-то подсчитывала в уме. — Но ты что, все это время даже не предполагала, что беременна?
— Нет, конечно! Все было, как всегда. Смотрите, даже живот не вырос, — Катерина вылезла из-за стола и покрутилась. Аня, Юлька и Кешка смотрели на нее с удивлением.
— Может ты ошиблась? Ты у врача-то была?
— Была. Вчера.
— И что? — хором спросили ее Аня и Юлька. И даже Кешка что-то мявкнул по-своему.
— И все! Беременная. Четыре месяца как беременная!
Абсолютно очумевшие подруги смотрели на Катерину и решительно ничего не понимали. Если она беременна от Лехи Васильева, а больше, понятное дело, она ни от кого беременной быть и не могла, то это уже четыре месяца. Ну да, четыре! И первое шевеление плода как раз в четыре случается. Но тогда как же так она умудрилась все это время ни по каким приметам ничего не заметить? И с физиологической точки зрения никакой беременности быть не может: вон календарь настенный достаточно посмотреть — знаменательные «красные дни» кружочками обведены. Все четко.
— Я рассказала врачихе про это. А она говорит, что из-за моих переживаний это вполне могло быть! — Катерину было не узнать, она просто светилась от счастья.
Ребенка Катя, конечно, хотела, особенно от Игоря-Кузнечика. Но вот он…
Не то чтобы он так вот категорически не хотел, но и не был в восторге от этой мысли. И Катя, поумоляв его в свое время, отступилась. Забеременела она незадолго до его гибели. У них тогда все очень плохо было: Игорь уходил в глубокое запойное подполье чуть ли не каждый месяц. Понятно, что новость не привела его в восторг. Он вообще был далек от мысли заниматься детьми. Наверно, нельзя его за это винить, потому что каждый этот непростой вопрос решает сам.
Катя, как не было ей жалко и больно, сходила тогда на аборт. Игорь ее утешал потом, говоря при этом какие-то пустые слова о том, что они еще такие молодые, что нужно еще пожить для себя, что «будет еще у них этих детей…».
Катерина спинным мозгом чувствовала, что никаких детей с ним у нее никогда уже не будет. А через два месяца у нее не стало и Игоря. Она потом горько жалела о том, что послушалась его. Она бы вырастила маленького и одна, и память живая о Кузнечике бегала бы по дому. Но… Все это было потом.
Васильев сразу сказал Катерине, что детей у него нет, что, вроде, в семье были какие-то проблемы, но она не очень прислушивалась к его словам. Они так мало были вместе, что ей было не до выяснения этих подробностей. Да и планов никаких на совместную жизнь они не строили. Но вот то, что рассказала ей девушка Таня, и то, что случилось с ней, никак не укладывалось в единую схему. Этого быть не должно! Но это есть! И это не ошибка. Потому что уж неизвестно, что там видела врач, какие «ручки-ножки-головку», но то, что чувствовала сама Катерина своими собственными руками минувшей ночью, сомнений в ней не оставило.
— Девочки! У нас будет маленький!
— Ладно, хватит прыгать! — осадила Катерину опытная в этих делах Юлька. — И вообще — веди себя теперь соответственно, все-таки без пяти минут мать! Давай выкладывай, что это за «девушка Таня» и что она такое рассказала тебе.
— Ой, девчонки! Если бы не беременность моя, то я, наверно, с ума бы сошла от того, что узнала. А сейчас мне просто все равно! — сказала Катерина, четко разделяя по слогам свое «все равно».
Она рассказала про встречу с Танечкой, про разговор, который у них состоялся, вернее, передала монолог незнакомой женщины. Из него следовало, что у Лехи Васильева в больнице случился роман. Правда, Танечке надо отдать должное, она, пожалев Катерину, на глухопятого напраслину не возводила, призналась, что сама втрескалась в него по уши, пыталась склонить его к любви, да все не получалось. А он всячески сопротивлялся. А однажды, когда он был слегка подшофе, она его и взяла в оборот.
Аня и Юлька охали и ахали, слушая Катерину. Юлька, конечно, через слово вставляла, что все они «кобели проклятые», на что Катерина слабенько возражала, мол, что понимает, что с любым случиться может, оправдывала Леху. А уж когда в рассказе своем Катерина добралась до того, как Танечка прикатила к Васильеву в Германию, тут Юлька переключилась на нее. Слышала бы Танечка, какими «титулами» наградили ее!
— В общем, беременность моя липовая не прокатила, — сказала тогда Татьяна Катерине. — Брат-то повелся, все просил меня не рассказывать больному, да тот и сам как-то догадался. Я разговор их подслушала. Они громко говорили, а я за дверью стояла.
Из разговора того и узнала, что детей у Васильева быть не может! И все это он может подтвердить хоть сотней анализов. Ну, я и сама медик. Да и психолог неплохой. Были бы у него сомнения на этот счет, он бы по-другому с братом говорил, тем более без свидетелей. А тут он ни секунды не сомневался — нет и все! Поэтому я даже рада, что разговор тот подслушала. По крайней мере, точно знаю, что он не врал в тот момент, не на мои уши был рассчитан их разговор.
— Ну а нам теперь что прикажешь про тебя думать? — спросила Юля у Катерины. — Надеюсь, у тебя, тихушница ты наша, никого, кроме твоего глухопятого, не было за это время?
— Да ты что, Юль! — одернула ее Аня, но Юлька отмахнулась:
— А что?! Все бывает! Я ведь не осуждаю, просто отцовство надо выяснить, а то будет, блин, сын полка!
— Ничего не надо выяснять. — Катерина серьезно и четко сказала. — Отец моего ребенка — Васильев Алексей Павлович. А уж как это у него получилось — не знаю. Загадка природы…
— Или дар Божий. — Анечка ясными глазами смотрела на Катерину. — Кать, ты такая счастливая! Я так рада за тебя! Все хорошо будет. А раз так получилось, то и тем более теперь уже все хорошо будет у вас.
— У нас… У нас сейчас все совсем не хорошо… — Катерина комок проглотила. Едва вспомнила она Васильева, как радость ее слегка отступила.
— Да, ты папашке-то, кобелищу этому, звонила? — Юлька хотела было прикурить, да передумала, уважительно посмотрев на несуществующий Катькин живот. Нельзя крохе дымом дышать, уж лучше она потерпит.
Катерина вздохнула:
— Звонила…
— И? Ну, что ты тянешь-то? Он что, паразит, не рад?
— Юль, ты выражения-то выбирай! — осадила ее Анна, сделав подружке, скорой на расправу, «страшные» глаза.
— Звонила. Это еще до того, как я узнала, было. Я хотела сказать ему, что со мной эта Таня его встречалась… Я думала, что он скажет, что все это не так, что меня обманули, что он не мог и так далее. Я бы поняла, что врет, но пусть бы это было так. Но он… Он, девочки, сказал, что все это правда.
— И что? С чем расстались-то?
Катерина рассказала, что положила трубку, что не могла больше ничего слышать, не могла звонить, разговаривать, что внутри у нее упало все. Как будто там, наверху, кто-то сказал: «Вот и все!»
— Ну ни фига себе «все»! У них ребенок будет, а они тут — «все»! Звони давай ему, кобелине этому! Пусть готовится пеленки стирать и кашу учится варить!
— Не могу звонить… — Катерина сникла. Она чертила ноготком узоры на столе. — Я, девочки, телефон его стерла, отовсюду вычистила… После этого разговора сразу.
— Ну и? У тебя что, он только тут и был?
— Только тут и был… Да и не хочу я сама звонить. Все-таки он должен первым сделать этот шаг. Он сделает, я знаю. Мне даже Таня эта сказала, что он любит меня.
— А за каким чертом эта Таня вообще приезжала сюда?
— Приезжала она по делам, а мне позвонила потому, что, как она сказала, очень хотелось ей меня увидеть. Причем не на фотографии. Фотографии мои она у него в больнице видела. А именно хотелось ей со мной пообщаться, посмотреть, что это за «особенная Катя», по ее словам, у мужика, что ему все остальные бабы на хрен не нужны!
— Ну и как? И как ей наши «бабы»? — Юлька ядовито передразнила Таню, которую она никогда не видела. — Понравились этой потаскухе наши бабы?
— Да не потаскуха она, — робко защитила соперницу Катерина. — Просто влюбилась она в Леху моего. Я ее понимаю.
— Да, ты еще защищай ее, мать Тереза! Знаешь, Катя, она ведь не просто так тебя посмотреть приезжала. Она ведь специально тебе все-все рассказала, чтобы и у тебя ничего с ним не склеилось, раз у нее не получилось. Это порода такая бабья, гнилая. Если бы она просто хотела посмотреть на тебя, тысячу причин можно было придумать для встречи. И пусть бы ты потом башку сломала, не понимая, что и почему, но при этом ни словом не обмолвиться, что она его знает и уж тем более что у них что-то было. А она, добрая такая, выложила тебе все. И что ты хочешь сказать, что она это от доброты души? Не смеши меня! Трезвый расчет. Такой же, какой у нее был по отношению к нему. Увидела в больнице мужика приличного, перспективного, вот и загорелось ей в Питер за ним умотать. Я уверена, что она твоему Васильеву уже сообщила, что ты в курс