— Конечно! Но только в связке с теми документами, которые у тебя должны быть. Думай… И еще. Через неделю мы с тобой летим на север. Ты как себя чувствуешь?
— Как бык! — Васильев не мог скрыть радость. — Степаныч, я знаю, что ты все это делаешь из-за меня. Чем я могу тебя отблагодарить?
— Заткнись, а?! Пока я тебе в рог не закатал… А ты бы для меня не сделал? Ну вот и молчи… то-то же…
Потом они пили до умопомрачения и не пьянели. Так было всегда, когда они собирались вместе. Иногда Васильева это страшило, хоть он и понимал откуда это. Невозможность расслабиться, отпустить ситуацию, делала водку водой. Можно было выпить ведро и остаться с ясной головой. Пройденный этап.
Васильев чувствовал дикое возбуждение, как гончая, которая идет по следу. Он чувствовал, что все получится. «ЧуЙствовал», — вспомнил он, как Катька потешалась над ним и этими неправильными словами, и сердце у него сжалось от боли. И мгновенно наступило состояние растерянности, которое не успело в сознании закрепиться — его свалили усталость и лишняя рюмка.
Катя собиралась в командировку. Для начала распахнула шкаф и покидала на диван одежду, которая могла ей пригодиться. Потом половину из всего рассовала назад по полкам: надо полагать, что уже через две недели она не влезет ни во что, а главное — в свои любимые джинсы. Придется на замену им взять новый спортивный костюм. Еще есть сарафан, широкий, как будто специально для ее беременного «случая» прикупленный. Футболки — тоже сгодятся. Из обуви — кроссовки и тапочки, ну, еще шлепанцы. «Собственно, куда я там буду ходить, на этом острове?» — рассуждала про себя Катерина. Этой обуви предостаточно. Про каблуки временно придется забыть.
Ах, как любила она каблуки! Как уверенно и красиво ходила она на них, как королева, привыкшая к мантии и короне. Каблучки, тоненькие, изящные, высоченные — до двенадцати сантиметров! — были всегда продолжением ее ног. И если на улице в холодную погоду она позволяла себе сапожки не на «шпильке», то в офисе — только такие. Но как же давно она их не надевала!
Катерина с грустью посмотрела на красивые туфли, сиротливо стоявшие в углу гардеробной. Как привезла их с работы, так и не надела больше ни разу. По квартире бродила в тапках со стоптанными задниками и с мордами усатых тигров и плюшевыми ушами.
— Так и разучусь ходить на каблуках, — грустно сама себе сказала Катерина и полезла на антресоли, где пылилась с прошлого отпуска огромная дорожная сумка. Вытаскивая ее, Катерина зацепила какие-то книги, журналы и едва успела уклониться от «вещепада», который чуть не накрыл ее с головой. Она стояла, плотно прижавшись к стремянке, а мимо нее с шорохом скользили сверху какие-то газеты и пакеты и шлепались на пол в прихожей. Последней соскользнула голубая папка, застегнутая на белую кнопку.
Катерину это безобразие совсем не огорчило. Она стала удивительно спокойной в последнее время и реагировала на все происходящее в ее жизни как-то без отрицательных эмоций. Ну упало и упало! «И хрен с ним!» — говорила она себе.
Аккуратно спустившись по ступенькам костлявой лестницы, в которой не хватало одной досочки, отчего ей всякий раз приходилось делать очень длинный последний шаг, Катерина склонилась над кучкой. Газеты и журналы — в помойку, пакеты — для мусора, коробка пригодится для мелочей. Она быстро разобралась со всем хламом и добралась до голубой папки.
Странно, но она ее совсем не помнила. Папка была толстенькая, набитая бумагами так, что кнопка едва-едва застегнулась.
Катерина повертела папку в руках. «Хоть убейте — не помню, откуда она взялась», — подумала было Катерина. И вдруг вспомнила. Папку эту сунул ей Васильев, тогда, в аэропорту, еще в декабре. Он сказал, что там документы, но ему они сейчас не нужны, и попросил Катю отвезти все домой и убрать подальше.
— Нужна будет — я возьму ее у тебя, — сказал тогда Васильев.
Катерина открыла папку и вытащила бумаги. Она раскладывала их — одну за другой — на диване, читала. Понимала не все. Какие-то банковские платежные документы, квитанции, какие-то расписки, списки, образцы подписей и печатей. В общем, ей все это было без надобности. Васильеву, по-видимому, тоже, раз он так и не поинтересовался этими бумагами за все это время.
В самом низу увесистой пачки документов Катя обнаружила запечатанный белый конверт. Он не был подписан. Толстенький, нестандартный конверт без почтовой марки, без адреса получателя и отправителя.
Катерина вертела его в руках, смотрела у настольной лампы, даже понюхала. Приученная с детства не трогать ничего чужого, Катерина впервые в жизни сгорала от любопытства.
«А вдруг там что-то такое, что поможет мне найти Васильева?!» — думала она, не решаясь вскрыть конверт. Она положила его на краешек стола и даже ушла в кухню, чтобы не видеть. Но конверт магически притягивал ее. Тайна, скрытая в нем, не давала ей думать ни о чем другом.
— Ладно, глухопятый, прости меня, пожалуйста, — сказала Катерина в пустоту, — но я очень люблю тебя и очень хочу тебя вернуть, и поэтому я сейчас все-таки вскрою этот конверт. А потом заклеивать не буду и, когда ты появишься, я честно тебе скажу, что сделала это только потому, что мне очень нужно было тебя найти…
В конверте оказались тоже документы. Первая бумажка, которую развернула Катерина, была свидетельством о собственности на квартиру в центре города на имя Васильева Алексея Павловича. Катерина аккуратно выписала адрес в свою записную книжку. Она была рада: есть адрес, значит, уже можно найти человека.
А вот следующий документ ее серьезно озадачил. Впервые в жизни Катерина держала в руках завещание. Вернее, копию его. Ей всегда казалось, что это что-то книжное, киношное, что в обычной жизни не встречается. Что, собственно, завещать-то? У нее вот всего богатства — однокомнатная квартира. И кстати, ей ее завещать даже некому! Вернее, было некому. А сейчас у нее будет наследник!
Лехе Васильеву было что завещать. Но не список «движимого и недвижимого» удивил Катерину, а наследники всего этого добра. Как значилось в документе, в случае смерти Васильева А.П. наследниками в равных долях становились Васильев Александр Павлович — брат, и… Савченко Катерина Сергеевна. Датировано завещание было декабрем, 27 числа составлено и заверено нотариусом в Тюмени. Он сделал это незадолго до отлета в Петербург.
Здесь же в конверте Катерина нашла копию письма, написанного размашистым почерком. Если бы не печать нотариуса, заверившего письмо, то она бы и не знала, кто его автор: почерк Васильева Катерина видела первый раз. Правда, все было понятно из текста.
Катерина быстро пробежала глазами страничку. Леха Васильев объяснял брату, что ситуация, в которую он попал, небезопасная, и он считает своим долгом просчитать все до мелочей, в том числе и вот этот самый крайний случай.
«Саня, я конечно же сделаю все возможное и даже невозможное. Но я сейчас слишком хорошо понимаю, как все опасно. Нас с Максом не просто давят. Если будет надо, нас спишут запросто. Я знаю, что ты будешь ругаться за эти мысли мои. Прости. Но реальность заставляет меня подумать о том, что будет, если…
Не обижайся на меня. Я знаю, что ты все правильно поймешь. В завещании я упоминаю женщину, которая мне очень дорога. Я ничего не успел сделать для нее в этой жизни и если не успею, то пусть ей будет хоть чуть-чуть полегче. Вот ее координаты. Найди ее, познакомься, и ты поймешь все. Она совсем одна на всем белом свете. Золушка, у которой карета — из тыквы, а вместо лошадок — мыши…»
Катерина окаменела. Таким она и не знала своего глухопятого.
Из оцепенения ее вывел цыпленок, сидящий внутри ее. Он несколько раз сильно «клюнул» Катерину, как бы давая сигнал: не расслабляйся. И не расстраивайся. «И правда, что расстраиваться-то?! — подумала Катя. — Это ведь в декабре было. А сейчас я знаю, что он жив. Не знаю, можно ли тут говорить «и здоров», но будем надеяться, что это так. Нам твой папа здоровым нужен!» — Катерина с нежностью погладила того, кто сидел в ней.
Она сложила все документы назад в голубую папку. Она знала, что нужно делать дальше.
Васильев улетал на север. После всего того кошмара, который он пережил, это было так неожиданно. Он ведь и не мечтал уже о том, что когда-нибудь вернется к делам. Это возбуждало и радовало. Все, что осталось от болезни, — легкое прихрамывание. Да еще головокружение. Но не болезненное, а от впечатлений. Он и сам это чувствовал. Все-таки дом и природа сделали свое дело.
О Кате Васильев старался не думать, но думалось само по себе. Удивительно, но мысли не были такими уж безнадежными. Он понимал, что сейчас ему надо обрести себя, а потом он объяснит все Катерине. То, что она поймет, — он не сомневался.
Васильев бродил по зданию аэропорта, выжидая, когда Степаныч закончит свои мобильные переговоры. Ноги сами привели его на то место, где четыре месяца назад он последний раз видел Катю. Вот тут она стояла, понурая и потерянная, с перевернутым лицом. Она уже тогда чувствовала, что это не просто расставание. Это расставание — надолго. Как она тогда сказала? «…Прощанье — маленькая ранка, но сквозь нее течет душа…». Сказала или подумала? Если подумала, то откуда он это сейчас вспомнил?! Значит, все-таки сказала. А если просто обронила в разговоре, то как он, который в школе «Ворону и лисицу» неделю заучивал, чтоб «двойку» исправить, запомнил сходу?!! Невероятно! Но факт.
Васильев так ясно вдруг все вспомнил, тот день, когда вот тут, в аэропорту, на этом самом месте, он прощался с Катей. Странным образом возвращалась к нему память. Ее к этому подталкивали какие-то отдельные слова, вспоминая которые он возвращал себе огромные куски прошлой жизни. Или, вот как сейчас, место это.
Да, все сложилось в цельную картинку: он, разгружающий свою сумку от гостинцев для Катьки, и последний пазл — папка с документами, которую он передал Катерине. Вернее, с копиями всех тех документов, которые так ему нужны сегодня…