— Да мы в общем-то сделали невозможное. — Геннадий Степанович Головин знал, что говорит. — Вот уж точно: не было б счастья, да несчастье помогло. Они списали вас с Максом после аварии. Один умер через три недели, не приходя в сознание, второй оказался почти инвалидом…
Они помолчали, глотнув из фляжки. Думали про рано ушедшего из жизни Макса. «Прилечу и сразу к его маме и дочке, — решил Васильев. — Теперь мне есть что рассказать им».
— А ты в курсе, что они хорошо были осведомлены о твоем здоровье? — помолчав, продолжил Головин. — Была в твоем окружении девушка… Таня… Бо-о-о-льшая подружка Толика Усова…
Васильева при упоминании о Татьяне словно кипятком обдало. «Сука!» — со злостью подумал он.
— И что… она… кому-то докладывала о моем здоровье?
— Не только докладывала… — Головин сделал значительную паузу. — Деньги она за это получала. И подарки. Очень любила девушка, когда Толик с ней расплачивался колечками с бриллиантиками… Так что скажи спасибо, что не отравила она тебя, когда ты на поправку пошел.
Колечки на Танечкиных пальчиках Васильев хорошо помнил. А сейчас понял, что его так цепляло. У колечек был определенный порядок. Он его запоминал машинально. Но иногда этот порядок ломался. Тогда, когда появлялось новое колечко.
Интересно, что такое рассказывала Танечка Толику Усову, что он рассчитывался с ней такими подарками?! Может быть, врала, что ставит Васильеву через день клизму ведерную из скипидара с граммофонными иголками, приближая таким образом его скорый конец?! Вот сука!
— Она и в Германию к тебе за его счет летала, — продолжил терзать Леху Головин. — Толика очень «беспокоила» твоя голова, вот он и отправил Танечку в разведку: кто-кто, а медик быстро поймет, что там в твоей голове и как.
— Да-а-а-а… — задумчиво протянул Васильев.
— Ну а девица предложение с радостью приняла: что б не прокатиться за границу за чужой счет?! К тому же я понял, у нее, кроме усовского задания, еще и собственный интерес был — ты.
— Был. А самое главное, я ведь ни хрена не помнил! Она Катей представилась мне. И сказала, что беременна. Ну скажи, зачем ей все это надо было?! Я ведь там почти «овощем» был после второй операции и кризиса…
— Ну, овощ-то овощ, но не просто абы какой из гастронома, а достаточно богатый. Девушку Толик Усов хорошо проинформировал. Да, наверно, еще и посоветовал ей не теряться в этой ситуации. Поэтому она все трезво рассчитала: выживешь — будет у нее муж обеспеченный, не выживешь — быть ей вдовой богатой. Чем не перспектива?
Васильев скрипнул зубами от обиды. Опять, в который уж раз, он наступил на оставленные бабой грабли!
— Ладно, не переживай, все позади. — Головин накрыл своей огромной ладонью крепко сжатый кулак Васильева. — Я все знаю. О чем-то догадывался, что-то услышал между строк. Мой тебе совет: позвони ей.
— Кому?
— Ты знаешь кому.
— Степаныч, я не могу. Я предал ее. Я предатель, понимаешь ты? И ты возишься с этим предателем!!! — У Васильева, будь он в другом месте и в другое время, началась бы истерика, но он хорошо умел управлять собственными эмоциями. — Прости, мне хреново. Я вот так уже не первый месяц живу.
— Я знаю. Я знаю больше: все можно понять и простить.
— Но не предательство, Степаныч! Кому я это объясняю?! Ты ли не знаешь цену ему?! Это ведь как на войне: один предал, и от этого погибли десятки.
— Ты не на войне! Ты с бабами никогда не воевал! Поэтому не сравнивай жопу с пальцем! — Головин сказал это тихо, свистящим шепотом, почти на ухо Васильеву, но тому показалось, будто он на весь самолет прокричал. — И не заставляй меня тут тебе помогать.
Васильев вспыхнул. Вроде и не попрекнул его Степаныч, но как-то царапнуло. Не зря не хотел он, чтобы ему кто-то помогал. А Головин как будто услышал его мысли.
— Не цепляйся к словам! Я тебя не попрекаю. Я сам во все это влез, ты не просил, и никто не просил. Просто есть случаи, когда не надо ждать, что попросят.
Они помолчали немного, переводя дух. Васильев пытался осмыслить все услышанное. Ему было жутко горько, жалом сидело в нем то, что узнал. Танечка… Эх, Танечка-Таня! Ведь как чувствовал, сопротивлялся до последнего.
— Слушай, я тебе что расскажу… — Головин хлебнул из фляжки, устроился поудобнее, насколько это возможно было в тесном кресле, и рассказал Васильеву про то, что Миша-Шумахер… влюбился.
— …Прикинь, Миша, который от баб, как от чумы, шарахался, так ему его Людка жизнь отравила, влюбился!!! Правда, Людка и тут не дает ему покоя. Прознала, что у Миши лямур, и выдвинула условие: раз у тебя любовь, к дочке не подходи! А как, если живут они в одной квартире?! Вот такие они, бабы…
Васильев с Головиным глубокомысленно помолчали. Каждый думал о том, как коряво сложилась личная жизнь. Переженились все рано. Вроде не просто так, а по любви. Только «любови» эти вдруг куда-то исчезли, а вчерашние феи превратились у кого в «ведьму», у кого в «выдру», у кого и вовсе во что-то такое, что вслух произносить не принято.
И вот, когда жизнь напинала их всех, когда вроде пришло успокоение, а вместе с ним и другие, совсем не такие, каких всегда боялись, женщины, у каждого начались еще большие сложности.
— Я вот думаю, Леха, мы жить когда-нибудь начнем, как нормальные мужики, или все так и будем, как на войне, а? Мишу бывшая жена поедом жрет, не вздохнуть. Ты из-за своего бизнеса на любовь наступил двумя ногами. Не возражай! — выдохнул Головин Васильеву прямо в ухо, заметив, как он протестующее ворохнулся в ответ на его замечание. — Не возражай… Я же вижу. А ты сам знаешь, что это так.
— А у тебя, Степаныч, что у тебя с этой самой личной жизнью?
— А у меня вообще чума! — Головин коротко хохотнул себе под нос. — Я даже сказать тебе боюсь. У меня девочка пришла работать — дочка моих знакомых. Умница, юрист! И я потек! Прикинь, Леха! Я — потек! Ты веришь?
— А почему не верить-то? Ты ж человек…
— Я не человек, Леха. Я давно забыл об этом. Я много лет был машиной. В башке — компьютер, в руках — оружие. Не тебе объяснять. Потом все это у меня отняли. Думал — загнусь. Я ведь больше ничего делать не умел в жизни! Первое время одежду цивильную не знал как надеть на себя. Все казалось, что джинсы на мне, как на корове седло. О костюмах с галстуками я вообще молчу!
— Да, галстуки — это беда… — пьяненько согласился Васильев. — Я их сам боюсь. Если и ношу, то в кармане.
— Ну да… И вот эта машина, эта куча мышц с мозгами потекла… Я как вижу эту девочку, так расплываюсь в улыбке. Но самое-то стремное, когда она у Галки с Пашкой родилась, я ее в пеленках видел. Слушай, Леха, мне сегодня стыдно оттого, что я ее голую двадцать два года назад видел!!! Че делать-то?
— А что родители?
— А что родители? — переспросил Степаныч. — Пашка понял все. Говорит, что они Лизочке только добра желают…
— А она?
— А она меня любит! Представляешь? Я это чувствую! Нет, не как мужика, конечно! Как человека, как начальника. Она, Лех, моей дочки на три года младше! Во как! Но я не спешу. Пусть растет…
— Пусть растет… — согласился Васильев.
…Он спал в самолете, и ему снилась Катька, почему-то совсем маленькая, в пеленках. Он разворачивал эти пеленки, как кочан капусты, пока наконец не добрался до крошечного розового тельца. Он баюкал ее на руках, разглядывая в младенческих чертах лица знакомые линии губ и бровей и слушая размеренное поверхностное дыхание маленького человечка.
Из аэропорта Васильев поехал к Катерине. Он совершенно не был готов к разговору. И не хотел готовиться. Ему было страшно позвонить ей по телефону. Он решил, что так будет проще. Увидит и все поймет: простила или не простила.
У цветочного киоска он долго ломал голову, купить цветы или не купить. Где-то внутри билась мысль: в данном случае цветы — это веник, которым можно получить по морде. С другой стороны, без цветов было как-то совсем уж плохо. Вроде как проверка: ах, не принимаете, тогда и правильно сделал, что не купил.
Цветы Васильев выбирал придирчиво, забраковал все, что можно. Неожиданно для себя сделал вывод, что ему нужен цветок в горшке. И выбрал такое цветущее чудо, что настроение поднялось у самого. Из глубины ремневидных темно-зеленых листьев выглядывали соцветия необыкновенной красоты. Название растения Васильев узнавать не стал. Не в названии суть.
Девушка тщательно запаковала цветок в бумажный куль и поставила горшок в пластиковый пакет. Васильев бережно прижал цветок к себе. Он нес его как хрустальную вазу, как будто от того, в каком виде будет доставлен цветок адресату, зависит его, адресата то есть, расположение к нему. Тьфу, запутался совсем! Мысли у Васильева просто разбегались.
И еще он ужасно боялся повернуть назад. Он почему-то даже подумал, что если бы он купил обычный букет, то мог бы и не доехать до Катерины, а цветок в горшке — это уже член семьи, хочешь — не хочешь, а его надо пристраивать в дом.
…Васильев стоял во дворе дома, из которого последний раз вышел почти пять месяцев назад. Все тот же двор, все те же окна на восьмом этаже.
Света в Катиных окнах не было. Васильев долго торчал как монумент посреди двора, не решаясь войти. Да и двери с домофоном, просто так не откроешь. А свет все не зажигался.
Васильев не задавал себе вопрос, где может быть в такой поздний час Катерина Савченко. Он вспомнил, что у Кати два кота, один из которых — его Кешка. Живые существа, которых надо кормить, за которыми надо ухаживать. Значит, Катерина появится дома обязательно.
«А если она переехала вместе с котами?! — думал Васильев. — Да нет! Это невозможно! Куда она переедет? Она не собиралась… Мы же всего месяц как потерялись… Или уже полтора? Или два…»
Васильев подошел к двери в Катино парадное. Закурил в ожидании, что кто-то будет выходить. И не успел докурить, как двери распахнулись. Выходящая девушка пристально посмотрела на Васильева. Он пропустил ее, придержав двери рукой, и вошел в подъезд.