— всплеском отозвалось озеро.
— Нет!
Он снова повернулся и бросился прочь, ища взглядом разбитый остов машины. Он должен был быть там, он должен был вернуться…
— Ты не можешь.
— Могу! — крикнул он. — Могу, если попытаюсь…
Желтые языки пламени прошили душный воздух.
Как желтые змеи, они обвивались вокруг его ног. И вот, колыхаясь в сумрачном мареве, показалась огромная, как башня, двухголовая фигура его Врага.
Осыпь мелких камней прошуршала сзади. Невыносимый запах впился в его ноздри, ударил в голову.
— Ваятель! — прорычала одна из голов.
— Ты вернулся, чтобы рассчитаться со мной! — проревела другая.
Рендер глядел, вспоминая.
— Мне ничего от тебя не нужно, Таумиель, — сказал он. — Я уже победил тебя и сковал тебя цепями для… для Ротмана, да, это был Ротман, каббалист.
Он начертал в воздухе пентаграмму.
— Возвращайся в Клипот. Я изгоняю тебя.
— Клипот — здесь!
— …Именем Хамаэля, ангела крови, именем Элохима Гебора, всеми силами небесными заклинаю тебя и приказываю тебе исчезнуть!
— На этот раз не выйдет! — обе головы захохотали.
Чудовище двинулось на Рендера.
Рендер отступал шаг за шагом, и желтые змеи обвивались вокруг его ног.
Он чувствовал, как бездна разверзается у него за спиной. Мир был похож на загадочную мозаику, рассыпающуюся по частям. Рендер видел, как они смешиваются в беспорядке.
— Сгинь!
Ревущий хохот двух голов был ему ответом.
Рендер запнулся.
— Сюда, любовь моя!
Она стояла у входа в небольшую пещеру справа от него.
Рендер покачал головой и продолжал отступать к разверзшейся сзади бездне.
Таумиель ринулся на него.
Рендер покачнулся на краю.
— Чарльз! — раздался пронзительный женский крик, и мир распался на куски от рыданий.
— Что ж. Значит — Vernichtung[15] — откликнулся Рендер, уже падая. — Я спешу к тебе, во тьму.
Все оборвалось.
— Я хочу видеть доктора Чарльза Рендера.
— Очень жаль, но это невозможно.
— Но я просто с ног сбился, пока его искал. Хотел его поблагодарить. Он сделал из меня другого человека, понимаете! Он изменил мою жизнь.
— Очень жаль, мистер Эриксон, но я еще утром, когда вы звонили, сказал — это невозможно.
— Сэр, я — Представитель Эриксон, и когда-то Рендер оказал мне огромную услугу.
— А теперь ваша очередь. Поезжайте домой.
— Вы не имеете права так со мной разговаривать!
— Имею. Пожалуйста, оставьте его в покое. Может быть, через год…
— Всего несколько слов могут сделать настоящее чудо…
— Вот и поберегите их!
— Что ж… извините…
Это было красиво: море, как влага, выплеснувшаяся из огромного кубка, дымилось и розово переливалось в лучах зари, — но он знал, что скоро это должно кончиться. А следовательно…
Он спустился по узкой лестнице башни и вошел во двор. Подойдя к увитой розами беседке, он заглянул внутрь, где, посередине, на грубом соломенном ложе лежал рыцарь, и сказал:
— Приветствую вас, милорд.
— Приветствую тебя, — отозвался рыцарь.
Кровь сочилась у него из раны и, блестя на латах, стекала и капала с кончиков пальцев. Кровь пропитала землю, забрызгала цветы и траву.
— Как ваше здравие, милорд?
Рыцарь покачал головой.
— Моя надежда истекает кровью.
— Но близок ожиданию конец.
— Что ты хочешь этим сказать? — рыцарь приподнялся и сел.
— Корабль. Там, в море, показались паруса.
Рыцарь встал, прислонившись к обомшелому стволу. Голос слуги, широкоплечего, бородатого, звучал хрипло, по-варварски грубо.
— Как черный лебедь перед бурей, он стремится назад — в свое гнездо.
— Черный, ты сказал? Черный?
— Паруса его черны, лорд Тристан?
— Ты лжешь?
— Желаете взглянуть? Взгляните сами?
Он указал в сторону моря.
Земля под ногами вздрогнула, мир пошатнулся. Пыль взвилась и осела. С того места, где они стояли, был виден корабль, спешивший к пристани под черными, как ночь, парусами.
— Нет! Ты солгал! Смотри — они белые?
Свет зари плясал на водной ряби. Тени бежали, рассекаемые парусами.
— Что за чушь! Черные? Они должны быть черными!
— Белые! Они белые! Изольда, ты верна мне! Ты вернулась!
И рыцарь бегом бросился к пристани.
— Вернись!.. Твоя рана! Ты болен, остановись!
Корабль под белыми парусами приближался к берегу в лучах солнца, похожего на красную кнопку. Слуга быстро нажал ее.
И пала тьма.
ЭТОТ БЕССМЕРТНЫЙ
Бену Джейсону
— Ты ведь калликанзарос, — неожиданно объявила она.
Я повернулся на левый бок и улыбнулся в темноте:
— Свои рога и копыта я оставил в конторе.
— Так ты знаешь, про кого я!
— Вообще-то я Номикос.
Я потянулся к ней и нашел ее.
— Ты что, действительно собираешься разрушить весь мир?
Я засмеялся и привлек ее к себе:
— Надо подумать. Если именно поэтому Земля и разваливается…
— Послушай, у детей, рожденных здесь на Рождество, калликанзаросская кровь, — сказала она, — а ты однажды обмолвился, что твой день рождения…
— Вот и отлично!
Мне пришло в голову, что она лишь наполовину шутит. Зная, какие существа могут случайно попасться на глаза в этих Старых, а теперь Горючих, местах, начинаешь почти без труда верить в мифы — в разные там россказни о похожих на Пана[16] лешаков, которые собираются каждую весну, чтобы потолкаться под Деревом Мира, а затем разбежаться кто куда от звона пасхальных колоколов. (Дин-дон — колокола, клак-клак — зубы, цок-цок — копыта и т. д.) Мы с Кассандрой не имели привычки обсуждать в постели вопросы религии, политики или фольклор Эгейского бассейна, но меня, поскольку в этих местах я и родился, подобные воспоминания задевают за живое.
— Ты делаешь мне больно, — сказал я полушутя-полусерьезно.
— А мне не больно?
— Прости.
Я снова расслабился.
Помолчав, я объяснил:
— Когда я был сорванцом и ко мне приставали другие сорванцы, они меня звали «Константин Калликанзарос». Когда я подрос и подурнел, они перестали так меня звать. По крайней мере, в лицо…
— «Константин»? Это было твое имя? А я полагала…
— Теперь я Конрад, и больше не будем об этом.
— Но мне оно нравится. Я бы лучше звала тебя «Константин», чем «Конрад».
— Ну, если тебе это приятно…
Луна выкатила свою постную физиономию на подоконник и стала строить мне рожи. Я не мог достать не только до луны, но и до окна, потому отвернулся. Ночь была холодной, влажной и полной тумана — здесь всегда такие.
— Комиссар по делам Искусств, Памятников и Архивов планеты Земля не станет рубить Дерево Мира, — проворчал я.
— Калликанзарос мой, — откликнулась она слишком поспешно, — я этого не говорила. Но с каждым годом колоколов все меньше, а добрые намерения далеко не всегда идут в расчет. Но у меня такое чувство, что, так или иначе, ты все изменишь. Можешь изменить…
— Ошибаешься, Кассандра.
— А мне страшно и холодно…
И она была прелестна в темноте, и я обнимал ее, чтобы хоть как-то уберечь от этих туманов, влажных и знобких.
Пытаясь воссоздать в памяти подробности минувших шести месяцев, теперь я осознаю, что, пока мы огораживали страстью наш октябрь и остров Кос, Земля уже пала в руки сил, что сметают все октябри. Возникнув изнутри и извне, эти силы роковой развязки уже тогда маршировали гусиным шагом среди руин — безликие, неотвратимые, с оружием на изготовку. Корт Миштиго приземлился в Порт-о-Пренсе на древнем Сол-Бус Девять, который доставил его с Титана в сопровождении груза, состоявшего из туфель и рубашек, нижнего белья, носков, вин разных марок, разных медицинских средств и новейших магнитофонных кассет, всех этих производных цивилизации. В общем, богатый и влиятельный журналист Галактики, Насколько богатый — для нас это оставалось неизвестным еще много недель, а насколько влиятельный — для меня это открылось лишь пять дней тому назад.
Пока мы бродили по рощам одичавших олив, лазали по руинам франкского замка или вплетали наши следы в следы серебристых чаек, похожие на иероглифы, там, на влажных песках пляжей острова Кос, мы прожигали время в ожидании расплаты, которой могло и не быть и которой на самом деле вовсе и не следовало ожидать.
Волосы Кассандры — цвета олив Катамары и блестят. Руки у нее мягкие, пальцы короткие, с нежными перепонками. Глаза у нее очень темные. Она ниже меня только на четыре дюйма, но это не мешает ей быть грациозной, а во мне как-никак шесть футов с лишком. Вообще-то рядом со мной любая женщина сама грация, совершенство и привлекательность, поскольку ничего подобного во мне нет: левая моя щека была в ту пору вроде карты Африки, выполненной в пурпурных тонах, — и все из-за мутантного грибка, который я подцепил от заплесневевшего с задней стороны холста, когда в нью-йоркскую поездку откапывали Галерею Гугенхейма; мысок линии волос у меня всего на ширину пальца отступает от бровей; глаза у меня разные. (Когда я хочу устрашить человека, я вперяюсь в него холодным голубым правым глазом, карий же служит для Взглядов Искренних и Честных.) Правый сапог у меня с утолщенной подошвой, поскольку сама нога короче.
Хотя для Кассандры в подобном контрасте нет нужды. Она прекрасна.
Я встретился с ней случайно, преследовал ее без удержу, женился на ней против желания. (Это была ее идея.) Сам я об этом действительно не думал — даже в тот день, когда я пригнал свой каик в бухту и увидел ее там, русалкой нежащейся под солнцем близ плоской кроны дерева Гиппократа, и решил, что хочу быть с ней. Калликанзаройцы особой приверженностью к семье никогда не отличались. Я вроде как поскользнулся, в очередной раз.
Было ясное утро. Начало нашего третьего месяца вместе. Это был последний мой день на Косе, поскольку вчера вечером я получил вызов. Все еще было влажным после ночного дождя, и мы сидели в патио