От Коса до Порт-о-Пренса было четыре часа, серая вода, бледные звезды и я, псих. Только и оставалось, что смотреть на цветные огни…
Холл был битком набит людьми, большая тропическая луна сияла так, будто вот-вот лопнет, и причина, почему я видел и то, и другое, заключалась в том, что мне в конце концов удалось завлечь Эллен Эммет на балкон, а магнитные двери были открыты.
— Снова из мертвых, — приветствовала она меня, сдержанно улыбаясь. — Год почти прошел, мог бы и послать с Цейлона открытку, здоровья пожелать.
— Ты что, болела?
— Заболеешь тут.
Она была маленькой и, подобно всем, кто ненавидит день, белой под своим полугримом, как сметана. Она напоминала мне совершенную механическую куклу с неисправной начинкой — холодная грация и некая предрасположенность бить людей ногой в челюсть, когда они меньше всего этого ожидают; у нее было великое множество оранжево-коричневых волос, завязанных в гордиев узел по последней моде, что выводило меня из себя, когда я пытался его развязать, мысленно, конечно; глаза ее были того цвета, что пришелся бы по вкусу очередному ее богу, на которого пал бы ее выбор именно в этот день, — да, забыл, где-то глубоко-глубоко на дне они всегда голубые. Все, что бы она ни носила, было коричнево-зеленым, достаточно было выйти в таком наряде пару раз, чтобы он превратил ее в чучело огородное, но на сей счет модельер явно вводил в заблуждение, если, конечно, таковой у нее когда-нибудь был; впрочем, она вполне могла быть снова беременной, хотя вряд ли.
— Что ж, желаю здоровья, — сказал я, — если ты в нем нуждаешься. Я не занимался Цейлоном. Большую часть времени я был на Средиземном.
Внутри раздались аплодисменты. Я был рад, что я снаружи. Исполнители как раз закончили «Маску Деметры» Грейба, которую он написал пентаметром специально в честь нашего гостя с Веги; вещь была в два часа длиной и скверной. Фил был жутко образованный и почти лысый и вполне подходил для своей роли, но с того дня, как мы остановили на нем свой выбор, нам пришлось потрудиться на будущего лауреата. Ему поручили примериться к Рабиндранату Тагору и Крису Изервуду, заняться сочинением устрашающе длинной метафизической эпики, как можно больше разглагольствовать об эпохе Просвещения и ежедневно выполнять на берегу моря дыхательные упражнения. Во всем же остальном он был человеком вполне достойным.
Аплодисменты стихли, и я услышал стеклянное теньканье заигравшей телинстры и ожившие голоса.
Эллен прислонилась спиной к ограде.
— Слышала, что ты вроде как женился недавно.
— Верно, — признал я, — но вроде как поспешил. Почему они меня отозвали?
— Спроси у своего босса.
— Спрашивал. Он сказал, что меня назначают гидом. Однако я хотел бы выяснить — почему? Настоящую причину. Я думаю об этом, но вопросов не меньше, а больше.
— Откуда мне знать?
— Ты знаешь все.
— Ты меня переоцениваешь, дорогой. Как она из себя?
Я пожал плечами:
— Возможно, что русалка. А что?
Она пожала плечами:
— Обычное любопытство. А как ты говоришь обо мне людям? С кем сравниваешь?
— Когда я говорю о тебе, то не сравниваю.
— Обижаешь. Должна же я быть на кого-то похожа, если я только не уникум.
— Вот именно, ты уникум.
— Тогда почему ты не взял меня с собой прошлый год?
— Потому что ты существо социальное и тебе нужен город. Ты можешь быть счастлива только здесь, в Порту.
— Но я не счастлива здесь, в Порту.
— Здесь, в Порту, ты несчастлива меньше, чем в любом другом месте на этой планете.
— Мы могли бы попробовать, — сказала она и повернулась ко мне спиной, чтобы посмотреть с откоса на огни видимой отсюда части гавани.
— Знаешь, — сказала она, помолчав, — ты настолько уродлив, что это делает тебя привлекательным. Видимо, так.
Я остановился рядом, в паре дюймов от ее плеча.
— Знаешь, — продолжала она, голос ее звучал плоско, опустошенно, — ты ночной кошмар с походкой мужчины.
Я уронил руку, закатившись грудным смехом.
— Знаю, — сказал я. — Приятных снов.
Я повернулся, чтобы уйти, но она поймала меня за рукав:
— Погоди!
Я посмотрел вниз, на ее руку, затем вверх, на ее лицо, затем вниз, на ее руку. Она выпустила рукав.
— Знаешь, я никогда не говорю правду, — сказала она. Затем засмеялась своим коротким ломким смешком. — …И я подумала, что кое-что тебе следует знать об этой поездке. Здесь Дональд Дос Сантос, и я думаю, что он едет.
— Дос Сантос? Странно.
— Сейчас он наверху, в библиотеке, вместе с Джорджем и каким-то большим арабом.
Я посмотрел мимо нее вниз на гавань, где по тускло освещенным улицам двигались тени, похожие на мои мысли, темные и медленные.
— Большой араб? — сказал я спустя какое-то время. — Руки в шрамах? Желтые глаза? По имени Хасан?
— Да, верно. Ты с ним встречался?
— В прошлом он кое-что сделал для меня, — признал я.
Так я стоял и улыбался, хотя кровь во мне застыла, — улыбался, потому что я не люблю, чтобы люди знали, о чем я думаю.
— Улыбаешься, — сказала она. — Интересно, о чем ты думаешь?
В этом вся она.
— Я думаю, что ты относишься к вещам серьезнее, чем можно было бы предположить.
— Чушь. Я часто тебе говорила, что я ужасная лгунья. Да, буквально секунду назад — я лишь намекала на маленькую стычку в большой войне. И ты прав, что здесь я менее несчастлива, чем в любом другом месте на Земле. Может, ты поговоришь с Джорджем— возьми его на работу на Тайлер или Бакаб. Возьмешь, а?
— Ага, — сказал я. — Всенепременно. Клянусь. Именно так и сделаю. После того, как ты десять лет этим занималась… А что с его коллекцией жуков?
Она изобразила улыбку:
— Растет, прыжками и скачками. А также жужжит и ползает… и некоторые из этих ползучих — радиоактивны. Я ему говорю: «Джордж, завел бы себе женщину, вместо того чтобы тратить все свое время на этих жуков». Но он только головой трясет, весь такой занятый. Потом я говорю: «Когда-нибудь один из этих уродцев возьмет и укусит тебя и сделает импотентом. Что тогда?» А он объясняет, что такого не может быть, и читает мне лекцию о ядах насекомых. Может, он сам большой жук, замаскировавшийся. Думаю, он получает что-то вроде сексуального удовольствия, когда наблюдает, как они роятся в этих баночках. Не знаю, что еще…
Я повернулся и вслед за ней глянул в холл, поскольку выражение ее лица изменилось. Услышав ее смех, я обернулся к ней и сжал ее плечо:
— О’кей, теперь я знаю больше, чем раньше. Спасибо. Скоро увидимся.
— Мне подождать?
— Нет, спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Конрад.
И я ушел.
На то, чтобы пересечь пространство, может потребоваться и время и обходительность: особенно если там куча народу и если все тебя знают, и у всех в руках фужеры, а ты к тому же слегка прихрамываешь.
Куча и была, и все знали, и держали фужеры, и я хромал. Так что…
Позволив себе только самые скромные и неприметные мысли, я отмерил с краю, вдоль стены, как бы по периферии человечества, двадцать шагов, пока не достиг компании юных леди, которых этот старый холостяк всегда держал подле себя. Подбородка у него не было, как, в общем, и губ, волосы повылезли, и выражение, которое жило когда-то на этом лице, этой материи, обтягивающей его череп, давным-давно ушло во тьму его глаз, и оно было в этих глазах, остановившихся на мне, — улыбка готовности быть неизбежно оскорбленным.
— Фил, — сказал я, кивая, — не каждый напишет такую маску. Я слышал разговоры, что это умирающее искусство, но теперь мне виднее.
— Ты еще жив, — сказал он, и голос его был лет на семьдесят моложе, чем все остальное, — и снова опоздал, как обычно.
— Приношу свое искреннее раскаяние, — сказал я ему, — но меня задержали в доме одного старого друга на дне рождения леди, которой сегодня исполнилось семь. — (Что было правдой, хотя и не имеющей отношения к данной истории.)
— У тебя все друзья старые, не правда ли? — спросил он, и это был удар ниже пояса, потому что когда-то я знал его почти забытых ныне родителей и водил их к южной стороне Эрехтейона, чтобы показать им Портик Кариатид и объяснить, что сделал со всем остальным граф Элгин[19], в то время как на моих плечах сидели их яркоглазые отпрыски, и я рассказывал ему, Филу, мифы, которые были старыми уже тогда, когда возникли все эти храмы.
— …И мне нужна твоя помощь, — добавил я, не обращая внимания на этот укол и осторожно прокладывая путь сквозь мягкий и язвительный кружок женщин. — Эдак я всю ночь буду прорываться из холла к Сэндзу, который устраивает прием нашему веганцу, — извиняюсь, мисс, — а у меня нет на это ночи. Простите меня, мэм. Так что я хочу, чтобы ты вмешался ради меня.
— Это вы, Номикос! — вздохнула одна маленькая очаровашка, уставившись на мою щеку. — Я всегда хотела…
Я схватил ее руку, прижал к губам, отметив, что ее камея на перстне наливается розовым, сказал: — А ну как отрицательный кисмет[20], а? — и выпустил руку.
— Как ты насчет этого? — спросил я Грейба. — Отведи меня отсюда туда за минимум времени в своей типичной светской манере, под разговор, который никто не посмеет прервать, о’кей? Помчались.
Он бесцеремонно кивнул:
— Извиняюсь, дамы, я скоро вернусь.
Мы двинулись наискосок, пробираясь по людским аллеям. Высоко над головой медленно проплывали люстры и поворачивались, как граненые ледяные сателлиты. Телинстра, цивилизованный вариант Эоловой арфы, рассыпала вокруг осколки цветного стекла — мелодию песни. Люди жужжали и роились, точь-в-точь как насекомые Джорджа Эммета, и, стараясь избежать их толчеи, мы переставляли без паузы ногу за ногой и производили собственный шум. Несмотря на тесноту, мы ни на кого не наступили.
Ночь была теплой. Большинство мужчин были одеты в невесомую черную униформу, в которой, согласно протоколу, и гробит себя здесь Личный Состав. На ком ее не было, те к нему не относились.