— Нет, Бортан. Нужны живые руки. Руки друзей. Руки, которые меня развяжут. Ты ведь понимаешь, правда?
Он лизнул мне руку.
— Иди и найди руки, чтобы освободить меня. Живые и преданные. Руки друзей. Ну, быстро! Пошел!
Он повернулся и побежал, остановился, оглянулся и затем задрал хвост.
— Он что, понимает? — спросил Хасан.
— Думаю, что да, — сказал я ему. — Мозги у него не такие, как у обычной собаки, и он живет гораздо дольше, чем человек, чтобы научиться все понимать.
— Тогда будем надеяться, что он найдет кого-нибудь раньше, чем мы навечно заснем.
— Да.
Мы так и торчали там, и ночь была холодна.
Мы ждали долго. В конце концов мы потеряли счет времени.
Мучительная судорога свела все наши мышцы. Мы были покрыты коркой крови из бесчисленных мелких ран, сплошь исцарапаны. От усталости и бессонницы кружилась голова.
Мы так и торчали там, и веревки врезались в нас.
— Думаешь, они доберутся до твоей деревни?
— Мы помогли им взять хороший старт. Думаю, у них довольно приличный шанс.
— С тобой всегда трудно работать, Караги.
— Знаю. Я и сам это заметил.
— …Как в то лето, когда мы заживо гнили в подземных казематах Корсики.
— Согласен.
— …Или когда мы добирались до вокзала в Чикаго, после того как в Огайо лишились всего оборудования.
— Да, это был плохой год.
— Но у тебя всегда сложности, Караги, — сказал он. — «Рожденный завязать узлом хвост тигру» — это пословица о таких, как ты. С ними трудно. Я лично люблю спокойствие, прохладную тень, книгу стихов, свою трубку…
— Тише! Я что-то слышу.
Это был стук копыт.
За скошенным лучом света из упавшего фонаря появился сатир. Движения его были нервные, он переводил взгляд с меня на Хасана, и снова на меня, и вверх, и вниз, и мимо нас.
— Помоги нам, рогатенький, — сказал я по-гречески.
Он осторожно приблизился. Он увидел кровь расчлененных куретов.
Он повернулся, словно хотел бежать отсюда.
— Вернись! Ты мне нужен. Это ведь я, играющий на свирели.
Он остановился и обернулся ко мне, его трепещущие ноздри раздувались. Его острые уши прядали.
Он вернулся, и, когда он обходил место, залитое кровью, на его почти человеческом лице отобразилась боль.
— Клинок. Возле моих ног, — сказал я, указывая глазами. — Подними его.
Похоже, ему не нравилась даже сама идея касаться того, что сделано человеком, особенно оружия.
Я насвистел последние такты моей последней мелодии.
Уже поздно, поздно, так поздно…
Глаза его увлажнились. Он вытирал их тыльной стороной своих покрытых шерстью запястий.
— Возьми лезвие и разрежь узлы на мне… Да не так, а то порежешься. Другим концом… Правильно.
Он поднял его как нужно и посмотрел на меня. Я пошевелил правой рукой.
— Веревки. Разрежь их.
Он стал разрезать. На это у него ушло двадцать минут, а мне стоило браслета из крови. Я должен был все время шевелить рукой, чтобы он не перерезал мне артерию. Наконец он освободил мою руку и вопросительно посмотрел на меня.
— А теперь дай мне нож — я сам позабочусь об остальном.
Он положил лезвие в мою протянутую руку.
Я взял его. Несколько мгновений спустя я уже был свободен. Затем освободил Хасана.
Когда я обернулся, сатира уже не было. Я услышал, как вдали замирает отчаянный стук копыт.
— Бес простил меня, — сказал Хасан.
Мы поспешили назад от Горючей точки, обойдя стороной деревню и держа направление на север, пока не вышли на тропу, в которой я признал дорогу на Волос. Я так и не знал наверняка, Бортан ли это разыскал сатира и каким-то образом послал его к нам или же это существо само нашло нас и вспомнило меня. Но Бортан не вернулся, так что я склонялся к последнему.
Ближайшим надежным для нас городом был Волос, примерно в двадцати пяти километрах на восток отсюда. Если Бортан побежал туда, где его узнают многие из моих родственников, тогда он еще не скоро вернется.
То, что я послал его за помощью, было абсолютно зряшным делом. Если он направился куда-нибудь помимо Волоса, тогда у меня нет ни малейшего представления о том, когда он вернется. Однако он нашел мой след, найдет и снова. Мы шли и шли, так, чтобы вся дорога осталась позади.
Через километров десять пути нас стало пошатывать. Мы знали, что без отдыха долго не продержимся, так что попутно обшаривали глазами местность в поисках какого-нибудь подходящего местечка для сна.
Под конец я узнал крутой каменистый холм, где мальчиком я пас овец. Маленькая пещерка для пастухов в трех четвертях пути до вершины была сухой и свободной. Деревянная стенка, перегораживающая ее снаружи, сильно обветшала, но еще держалась.
Мы нарвали для постели свежей травы, подперли дверь изнутри и растянулись на подстилке. Уже через мгновение Хасан захрапел. Сознание мое чуть покрутилось перед тем, как поплыть, и за этот краткий миг я признал, что изо всех радостей мира — глотка холодной воды, когда у тебя жажда, или спиртного, когда жажды нет, занятий любовью или сигареты, первой за многие дни, — изо всех этих радостей ничто не сравнится со сном.
Сон лучше…
Я мог бы сказать, что если бы наша группа двинулась длинной дорогой от Ламии до Волоса — вдоль побережья, — то все сложилось бы совсем иначе, и Фил был бы сегодня жив. Но, по правде говоря, мне трудно понять, что бы в таком случае произошло; даже сейчас, оглядываясь назад, я не могу сказать, как бы я, если бы это было возможно, распорядился бы событиями. Силы рока уже вышагивали гусиным шагом среди руин, с оружием на изготовку…
Мы добрались до Волоса на следующий день и поднялись на гору Пелион к Портарии. За глубокой лощиной лежала Макриница.
Там мы нашли всех остальных.
Фил привел их в Макриницу, где попросил бутылку вина и экземпляр книги «Освобожденный Прометей»[99], и в тот вечер он хорошо сидел с ними двоими.
А утром Диана обнаружила, что он уже окоченел. На его лиде была улыбка.
Я сложил для него погребальный костер в окружении кипарисов близ руин Епископальной церкви, потому что он не хотел быть зарытым в землю. Я положил сверху фимиам и ароматические травы, и кострище вдвое превышало рост человека. В ту ночь все сгорит и я скажу «прощай» еще одному из своих друзей. Если оглянуться назад, то кажется, будто моя жизнь только и состоит, что из встреч и прощаний. Я говорю «привет». Я говорю «пока». Только Земля остается на месте…
К черту.
Так что в тот день я вышел вместе с группой из Пагасы, этого порта в древнем Иолке, выстроенного на мысе против Волоса. Мы стояли в тени миндальных деревьев на холме, откуда прекрасный вид и на море, и на гряду гор.
— Именно отсюда аргонавты поплыли на поиски Золотого руна, — сказал я в пространство.
— Кто они были? — спросила Эллен. — Я читала эту историю в школе, но забыла.
— Это были Геракл, Тезей и певец Орфей, Асклепий и сыновья Борея. Северного Ветра, и Язон, капитан, ученик кентавра Хирона, чья пещера, между прочим, находится вон там, возле вершины горы Пелион.
— Неужели?
— Как-нибудь я вам покажу.
— Отлично!
— Боги и титаны тоже сражались в этих местах, — сказала Диана, подходя ко мне. — Это ведь титаны опрокинули гору Пелион и бросили ее на Оссу, пытаясь подняться на Олимп.
— Есть такое предание. Но боги были добры и восстановили пейзаж после кровавого сражения.
— Парус, — сказал Хасан, указывая вдаль наполовину очищенным апельсином.
Я глянул поверх вод и увидел крошечную метину на горизонте.
— Да, это место еще используется как порт.
— Может, это какой-нибудь корабль с героями, — сказала Эллен, — которые возвращаются с каким-нибудь новым руном. А все-таки что они с ним будут делать?
— Дело не в самом руне, — сказала Красный Парик, — а в его поисках. Каждый хороший сказитель знал это. Деревенские женщины всегда делали сногсшибательные одежды из руна. После ухода гостей они обычно подбирали все шерстинки.
— Такая одежда не подошла бы к цвету твоих волос, дорогая.
— Это поправимо. Хотя тебе, конечно, проще…
— За дорогой, — сказал я, повышая голос, — руины византийской — Епископальной — церкви, которая у меня намечена к реставрации через пару лет. Это традиционное место свадебных празднеств Пелея, тоже аргонавта, и морской нимфы Тетис. Наверно, вы слышали об истории этого празднества. Пригласили всех, кроме богини раздора, но она все-таки пришла и бросила вверх золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Бог Парис счел, что оно принадлежит Афродите, и это определило судьбу Трои. Когда Париса видели в последний раз, он был не очень-то счастлив. О, эти решения! Как часто я говорил, эта земля кишмя-кишит мифами.
— Сколько мы здесь пробудем? — спросила Эллен.
— Я бы хотел провести еще парочку дней в Макринице, — сказал я, — затем мы двинемся на север. Примерно еще неделю мы будем в Греции, а потом двинемся к Риму.
— Нет, — сказал Миштиго, который сидел на камне и наговаривал на свой диктофон, а теперь глянул поверх вод. — Нет, путешествие закончено. Это последняя остановка.
— Как это?
— Я вполне удовлетворен и теперь собираюсь домой.
— А как же книга?
— История мне уже ясна.
— Какая история?
— Когда я закончу, я пришлю вам экземпляр с автографом. Мне дорого мое время, а все необходимые материалы я уже заполучил. Все, что мне так или иначе понадобится. Этим утром я запросил Порт, и вечером они высылают за мной скиммер. Вы можете продолжать путешествие и делать, что хотите, но я закончил.
— Что-нибудь не так?
— Нет, все так, как нужно, но мне время уезжать. У меня много дел.
Он встал на ноги и потянулся:
— Нужно еще кое-что упаковать, так что я сейчас иду к себе. У вас тут, Конрад, несмотря ни на что, действительно прекрасная страна. Увидимся за обедом.
Он повернулся и стал спускаться с холма.
Я сделал вслед за ним несколько шагов, глядя ему в спину.