вернусь».
Итак, я доел краба, допил шампанское, отправил в рот кусочек шербета и закурил сигару до того, как налил себе рюмку коньяку, что, по мнению многих, считалось варварским обычаем. Затем я, мысленно произнеся тост, выпил за все, что видел вокруг себя, и плеснул себе в чашечку кофе.
Пообедав, я встал и обошел вокруг замысловатое строение, которое было моим домом. Я приблизился к бару на Западной Террасе и расположился там, налив себе еще коньяку. В ожидании Лизы я раскурил вторую сигару. И тут она появилась в проеме арки, по привычке приняв позу фотомодели с рекламы новых духов. На ней было нечто шелковое, пенящееся, ниспадающее мягкими волнами и складками, и все это мерцало и переливалось десятками разных оттенков. На свидание она надела белые перчатки и бриллиантовое колье.
У Лизы были светло-пепельные волосы. Бледно-розовые губки она сложила бантиком, так что между верхней и нижней губой получился кружок, а головку склонила на одно плечо, томно прикрыв один глаз и скосив в сторону другой.
— Как хорошо встречаться под луной! — сказала она, и кружок между влажных губ неожиданно растянулся в широкую улыбку.
Я специально приурочил ее визит к тому времени, когда на западе должна была взойти вторая луна, белая, как снег.
Лизин голос напоминал мне заигранную пластинку, которую заело на «до» верхней октавы. Грампластинок больше не выпускают, и никто не помнит, как их заедает на одном месте, но я-то помню!
— Привет! — сказал я. — Что будешь пить?
— Скотч с содовой, — ответила она, как всегда. — Какой чудесный вечер!
Я посмотрел ей прямо в глаза (а они у нее были ярко-синие) и улыбнулся.
— Да, вечер действительно хорош! — ответил я, попутно делая заказ.
Через несколько секунд рюмка уже стояла перед ней.
— Ты сильно изменился, похудел.
— Да.
— Я уверена, что ты позвал меня неспроста.
— Возможно. А сколько ты уже здесь? Пять месяцев?
— Чуть-чуть больше.
— А контракт у тебя на год?
— На год.
Я вручил ей первый конверт и сказал:
— Вот это аннулирует контракт.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, и улыбка, застывшая у нее на губах, померкла и сползла совсем.
— Я всегда имею в виду то, что говорю, — ответил я.
— Ты хочешь сказать, что я уволена?
— К сожалению, да, — подтвердил я. — А здесь чек на такую же сумму, как и первый, — чтобы ты не чувствовала себя обиженной, — продолжил я, протягивая ей второй конверт.
— Объясни мне, что все это значит?
— Мне нужно уехать. И, может быть, надолго. Тебе нет никакого смысла болтаться здесь, пока меня не будет.
— Я тебя дождусь.
— Нет.
— Тогда я поеду с тобой.
— А если я погибну? Ты готова умереть вместе со мной?
В глубине души я надеялся, что она скажет «да». Но за долгие годы я неплохо изучил человеческую натуру: поэтому я заранее подготовил для Лизы Справку (форма, А»).
— На сей раз я подвергаюсь большому риску. Даже для такого мужика, как я, путешествие опасно, не говоря уж о тебе.
— А ты мне выдашь Справку? — спросила она.
— Да. Она при мне.
Лиза отхлебнула скотч из рюмки.
— Ну, ладно, — вздохнула она.
Я протянул ей Справку.
— Ты меня ненавидишь? — спросила она.
— Нет.
— Почему нет?
— А за что?
— Например за то, что я слабая, опасаюсь за свою жизнь.
— И я опасаюсь за твою жизнь, потому что ничего не могу гарантировать.
— Вот почему я и попросила у тебя Справку.
— Вот потому я и подготовил ее заранее.
— Ты думаешь, что знаешь все наперед?
— Нет.
— А что мы будем делать сегодня вечером? — спросила она, допивая скотч.
— Только ты считаешь, что я все знаю наперед.
— Если ты не знаешь, то я знаю. Вообще-то ты очень хорошо ко мне относился.
— Спасибо на добром слове.
— Я бы хотела удержать тебя…
— Я тебя сегодня испугал?
— Да.
— Здорово испугал?
— Здорово испугал.
Я допил коньяк, затянулся, выдохнул дым от сигары и уставился на оранжевую Флориду и белую луну под названием Биллиардный Шар.
— Сегодня, — сказала она, беря меня под руку, — ты такой добрый!
Конверты вскрывать Лиза не стала. Она потягивала скотч (вторую рюмку), наблюдая за Флоридой и Бильярдным Шаром, как и я.
— А когда ты отправляешься?
— Ранним утром, как взойдет заря.
— О, да ты поэт!
— Ничего подобного, я такой, какой я есть.
— А я что сказала?
— Я-то себя поэтом не считаю… А знаешь, я рад, что мы были вместе.
Допив вторую рюмку, Лиза поставила ее на стол.
— Здесь становится прохладно.
— Да, ты права.
— Пойдем лучше в дом.
— Ну, пойдем.
Мы встали. Я потушил сигару, и Лиза поцеловала меня. Я обнял ее за тонкую талию, примяв голубоватую, переливающуюся блестками ткань, и мы, выйдя из бара, направились к арке, прошли сквозь нее и двинулись дальше к дому, который вскоре собирались покинуть. На этом месте я позволю себе поставить многоточие.
Много лет подряд я мечтал занять в обществе то место, которое занимаю сейчас. Должно быть, огромное состояние, приобретенное мною за долгие годы, и превратило меня в того, кем я стал: иначе говоря, в параноика.
Нет! Это уже чересчур!
Я мог бы объяснить дурные предчувствия и волнение, которые меня охватывают каждый раз, когда я покидаю Свободный Дом, именно паранойей. Но, с другой стороны, о какой паранойе может идти речь, если на тебя постоянно охотятся? Это уже не мания преследования, а реальная действительность. Вот почему я устроил свою жизнь так, что даже если я останусь один-одинешенек на своей планете, то смогу отразить нападение любого человека или государства, захоти они расправиться со мной. Моя смерть им дорого обойдется: ради одного убийства им придется разворотить всю планету. А если уж меня загонят в угол, то на крайний случай у меня есть одно надежное средство — правда, я еще не испытывал его в полевых условиях!
Нет, причина моих треволнений лежит совсем в другом: это обычный, общечеловеческий страх смерти, боязнь небытия, испытанные мной неоднократно, и с каждым разом — все сильней. Хотя однажды я видел перед собой свет, происхождение которого я не в состоянии объяснить… Забудем про него. Из тех, кто родился в XX веке и умудрился дотянуть до XXXII, остался один я, да, может, еще несколько экземпляров секвойи. Не обладая пассивностью растительного мира, я со временем пришел вот к какой мысли: чем дольше живешь, тем больше тебя мучают угрызения совести.
Замечу попутно, что борьба за существование, которую я когда-то, в свете учения Дарвина, считал способом выживания простейших, вроде инфузорий, теперь грозит стать повальным бедствием. Сейчас борьба за существование — гораздо более тонкое искусство, чем было в пору моей юности. На сегодняшний день насчитывается около тысячи пятисот населенных миров, причем каждый обладает собственными способами убийства, и эти способы быстро находят применение в других сферах обитания, поскольку космические путешествия практически не занимают времени; кроме того, существует семнадцать обладающих разумом инопланетных рас, четыре из которых, как я считаю, находятся на несколько ступеней выше человеческого рода, семь-восемь так же глупы, как человеческая раса, а остальные — еще хуже, и у каждой разработаны свои способы убийства; изобретены многочисленные машины и хитроумные приспособления, вошедшие в повседневный обиход и получившие такое же распространение, как автомобили в те добрые старые времена, когда я был еще ребенком, и каждое из них — орудие убийства; новые болезни; новое оружие; новые яды и новые хищные животные, новые объекты ненависти; алчность, похоть и наркомания, — и у каждой — свой способ убийства; и много-много-много мест, где запросто можно умереть. Я досыта нагляделся на смерть на своем веку и много знаю, как человек, занимающий особое положение: больше меня могут знать только двадцать шесть разумных существ во всей Галактике.
Поэтому я боюсь, хотя сейчас в меня никто не стреляет, как стреляли когда-то, за две недели до того, как я был послан в Японию для поправки и восстановления сил. С тех пор протекло двенадцать столетий, но я как сейчас это помню. Такова жизнь.
Я нарочно вышел из дома в предрассветной ночной тиши, чтобы ни с кем не прощаться, — так, я решил, будет лучше. Но, когда я запарковал машину и пошел через поле, я увидел какую-то темную фигуру у Операционного Центра и помахал ей рукой. Мне помахали в ответ. Тот, кто стоял у Центра, тоже не узнал меня в темноте.
Я дошел до стартовой площадки, где лежала на брюхе «Модель Т», поднялся на борт, включил двигатель и около получаса посвятил проверке контрольных систем. Потом спустился на землю для осмотра фазовых прожекторов и закурил сигарету.
На востоке желтел небосклон. Вдалеке, за черными горами, прогрохотал гром. Прямо над головой небо было покрыто тучами. В прорехах его рваного покрывала виднелись звезды, которые теперь напоминали не алюминиевые конфетти, а капельки росы.
— Авось пронесет на этот раз, — подумал я.
Где-то рядом запели птицы. Ко мне подошла серая кошка, потерлась о ноги и ушла в ту сторону, откуда доносился птичий щебет.
Ветер изменил свое направление: дуло с юга, из леса, который виднелся на краю лётного поля. Лес проснулся и ожил: потянуло утренней свежестью, травой и влажным мхом.
Горизонт начал розоветь, и горы, казалось, зябко ежились в рассветной дымке. Я последний раз затянулся, бросил окурок и затоптал его. Крупная птица с синим оперением подлетела ко мне и уселась на плечо. Я погладил ее по спинке и отпустил.
Я стал подниматься на борт корабля по трапу. Едва ступив на первую ступеньку, я споткнулся о болт, который торчал из боковой панели, и зашиб себе палец. Потеряв равновесие, я едва не полетел кувырком, но, к счастью, успел ухватиться за стойку и приземлился на одно колено. Стоя на четвереньках, я почувствовал, как мне в лицо тычется что-то мокрое. Это маленький бурый медвежонок лизнул меня в щеку. Я поскреб у него за ушком, погладил по голове и, встав на ноги, шлепнул его по заду. Он повернулся и направился к лесу.