Рендер с удовольствием отметил, что его любимый столик в углу справа, возле самого маленького камина, дожидается его. Хотя он и знал меню наизусть, но, прихлебывая свой «манхэттен», внимательно изучал его, прикидывая, в какой последовательности станет ублажать свой аппетит. После сеансов он всегда был зверски голоден.
— Доктор Рендер?..
— Да, — он поднял голову.
— С вами хочет поговорить доктор Шеллот, — сказал официант.
— У меня нет знакомых по фамилии Шеллот, — сказал Рендер. — А может быть, ему нужен Бендер? Это хирург из скорой помощи метрополитена, он иногда обедает здесь…
Официант покачал головой.
— Нет, сэр. Именно Рендер. Взгляните. — И он протянул Рендеру карточку размером три на пять, где его имя было отпечатано заглавными буквами. — Доктор Шеллот появляется здесь каждый вечер вот уже почти две недели и каждый раз просит уведомить, когда вы появитесь.
— Хм, — пробормотал Рендер. — Странно. Почему бы ему просто не позвонить мне на работу?
Официант улыбнулся и сделал неопределенный жест.
— Хорошо, скажите, что я жду его, — он залпом допил «манхэттен», — и принесите еще один коктейль.
— К сожалению, доктор Шеллот не видит, — пояснил официант. — Было бы проще, если бы вы…
— Да-да. Конечно.
Рендер встал, покидая свой любимый столик с явным предчувствием, что сегодня уже больше за него не сядет.
— Ведите.
Пройдя между столиками, они поднялись на верхний ярус. «Привет», — сказал, когда они проходили мимо, молодой человек, сидевший за столиком у стены, лицо его показалось знакомым, и Рендер кивнул, — это был один из бывших учеников его семинара, по фамилии то ли Юргенс, то ли Джирканс.
На верхнем ярусе зал был поменьше и только два столика заняты. Точнее, три. В самом конце, за темной стойкой бара, загороженный старинными рыцарскими латами, стоял еще один. Официант двинулся именно к нему.
Они остановились перед столиком, и Рендер взглянул вниз, в темные стекла очков, поднимавшихся по мере того, как они подходили. Доктор Шеллот оказался женщиной; на вид ей можно было дать что-то около тридцати. Челка волос с тускло-золотым отливом не скрывала серебряного кружка, который она носила на лбу, как знак принадлежности к людям с подобным же недостатком. Рендер затянулся, кончик сигареты вспыхнул, и женщина слегка откинула голову. Казалось, она смотрит на него в упор. Чувство было не очень приятное, хотя он знал, что видит она не больше того, что фотоэлектрическое устройство могло передать в зрительные участки ее головного мозга через тончайшие провода, подсоединенные к преобразующему осциллятору, — короче говоря, вспыхнувший огонек его сигареты.
— Доктор Шеллот, доктор Рендер, — между тем представил их официант.
— Добрый вечер, — сказал Рендер.
— Добрый вечер, — ответила она. — Меня зовут Эйлин, и мне очень хотелось с вами встретиться.
Ему показалось, что голос ее чуть заметно дрожит.
— Может быть, поужинаете со мной?
— С удовольствием, — вежливо ответил он и знаком попросил официанта принести еще стул.
Рендер сел, обратив внимание на то, что перед женщиной на столике стоит бокал. Он напомнил официанту о своем втором «манхэттене».
— Вы уже отдали заказ? — поинтересовался он.
— Нет.
— …и два меню, — вырвалось у него, и он прикусил язык.
— Одно, пожалуйста, — улыбнулась она.
— Тогда не надо вообще, — вышел он из положения и продекламировал меню вслух.
Они сделали заказ, и она спросила:
— Скажите, вы всегда так делаете?
— Как?
— Заучиваете меню наизусть.
— Нет, только иногда, — сказал он. — Для неловких ситуаций. Так зачем же вы хотели меня видеть… то есть, я хотел сказать, поговорить со мной?
— Вы занимаетесь невроконтактной терапией, — сказала она. — Вы — Ваятель.
— А вы?
— Я психиатр, стажируюсь в Психиатрическом центре. Мне остался еще год.
— Тогда вы должны знать Сэма Рискома.
— Да, он помог мне получить назначение и был моим руководителем.
— Это был один из моих лучших друзей, когда мы учились вместе в Меннингере.
— Он часто говорил о вас, это одна из причин, по которой я решила с вами встретиться. И он всегда меня поддерживал, несмотря на мой дефект.
Рендер внимательно посмотрел на нее. На ней было темно-зеленое платье из материала, напоминающего бархат. В трех дюймах слева от середины груди была приколота брошь, по виду золотая. Брошь светилась красным камнем, вполне похожим на рубин, в его гранях отражались очертания бокала. А может быть, это два обращенные друг к другу профиля мерцали в глубине камня? Что-то смутно знакомое почудилось Рендеру в этом, но что — он не мог сейчас вспомнить. В приглушенном свете зала брошь отливала дорогим блеском.
Рендер взял у официанта коктейль.
— Я хочу стать терапевтом-невроконтактором, — сказала женщина.
Будь она зрячей, Рендер подумал бы, что она внимательно глядит на него, стараясь прочесть ответ в выражении его лица. Он не мог точно понять, какого именно ответа она ждет.
— Похвальный выбор, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал непринужденно, — и ваше мужество вызывает у меня искреннее уважение. Однако задача эта не из легких, поскольку, как вы понимаете, требования тут предъявляются не совсем ординарные.
— Я знаю, — сказала она. — Но ведь для человека, слепого от рождения, достичь того, чего достигла я, тоже задача не из легких.
— От рождения? — невольно повторил он. — Я полагал, что вы потеряли зрение недавно. Так, значит, вы писали диплом и потом учились вслепую… Это, знаете… впечатляет.
— Спасибо, — сказала она. — Дело в том, что я услышала о первых невроконтакторах, Бартельметцсе и других, еще в детстве и тоже решила заняться этим. С тех пор всё в моей жизни подчинялось этому желанию.
— Но как же вы обходились в лаборатории? — поинтересовался он. — Ведь вы не могли ни анализировать пробы, ни работать с микроскопом. Или — всё по книжкам?..
— Я нанимала людей читать мне задания. Я делала магнитофонные записи. В школе поняли, что я хочу заниматься психиатрией, и разрешили пользоваться специальным оборудованием. На вскрытиях мне помогали ассистенты, описывали весь ход операций. Ощупав вещь, я могу рассказать о ней почти все… И память у меня не хуже, чем у вас — на меню.
Она улыбнулась.
— Качество психоконтактных явлений может оценить только сам врач в тот момент, когда он оказывается — вне времени и пространства в обычном понимании — в мире, созданном из снов другого человека, видит неэвклидову структуру патологии и, взяв пациента за руку, проводит его по всем уголкам, исследуя этот мир… И если при этом ему удается снова вернуть больного на землю, значит, рассуждения его были верны, действия — справедливы.
«Это из «Почему у нас нет психометрии»», — подумал про себя Рендер.
— …автор — доктор медицины Чарльз Рендер.
— А вот и наш обед на подходе, — заметил он и поднял бокал с коктейлем, освобождая место для тарелок с блюдами быстрого приготовления, которые выставлял на их столик кухонный робот.
— Это одна причина, по которой я хотела встретиться с вами, — продолжала она, тоже подняв свой бокал, пока тарелки, позвякивая, выстраивались перед ней. — Я хочу, чтобы вы помогли мне стать Ваятелем.
Взгляд ее глаз за темными стеклами, отрешенный, как у статуи, вновь остановился на нем.
— Ваш случай совершенно уникален, — ответил он после паузы. — До сих пор не было ни одного невроконтактора слепого от рождения, и это понятно. Вряд ли я смогу что-то вам посоветовать, пока не изучу всех аспектов проблемы. А пока давайте поедим. Я ужасно проголодался.
— Хорошо. Но моя слепота еще не означает, что я никогда не видела.
Он не стал спрашивать, что она имеет в виду, — дымящееся ароматное рагу и бутылка «шамбертена» стояли перед ним. И все же, когда она подняла лежавшую на коленях левую руку, он обратил внимание, что обручального кольца на безымянном пальце у нее нет.
— Интересно, идет ли еще снег, — сказал он, пока они пили кофе. — Когда я подъезжал, была настоящая метель.
— Мне бы хотелось, — откликнулась она. — Правда, он рассеивает свет, и я совершенно ничего при нем не «вижу», но мне нравится, когда снежинки тают на лице.
— Как же вы ходите?
— Мне помогает собака Зигмунд. Сегодня вечером у него выходной, — она улыбнулась, — но обычно он водит меня повсюду. Это овчарка-мутант.
— Вот как, — заинтересовался Рендер. — И он хорошо разговаривает?
Она кивнула.
— Правда, на нем операция прошла не так успешно, как бывает. Словарный запас у него почти четыре тысячи слов, но, мне кажется, разговор дается ему с трудом. А вообще он умный. Я думаю, вы еще встретитесь.
Рендер задумался. Ему случалось разговаривать с подобными животными на недавних медицинских симпозиумах, и его поразило, как уживаются в них способность логически рассуждать и преданность хозяевам. Чтобы достичь у собаки уровня мышления выше, чем у шимпанзе, надо было изрядно покопаться в хромосомах и провести сложнейшую эмбриохирургическую операцию. Речевой аппарат тоже формировался в процессе нескольких операций. Как правило, большинство подобных экспериментов заканчивалось неудачей, а щенки, около дюжины в год, успешно прошедшие весь цикл, котировались необычайно высоко и стоили до ста тысяч долларов.
Рендер прикурил и не сразу погасил зажигалку, — да, теперь он практически не сомневался, что рубин в медальоне у мисс Шеллот — настоящий. Попутно он заподозрил, что и ее поступление в медицинскую школу, помимо академических успехов, объяснялось солидным пожертвованием в казну облюбованного ею колледжа. Хотя, конечно, он мог и ошибаться, вряд ли стоило делать столь поспешные выводы.
— Да, — сказал он, — о собачьих неврозах можно было бы написать целую диссертацию. Он никогда не называет своего папочку «старым сыном собачьей самки»?
— Он никогда не видел своего отца, — ответила Эйлин довольно сухо. — Он воспитывался, не общаясь с другими собаками. Вряд ли можно считать его реакции типичными, и я не думаю, что вам удалось бы изучить функциональную психологию собаки на примере мутанта.