Я замер.
Затем до меня донеслись еле различимые всхлипывания. Обычно бывает трудно определить источник звука, если он очень слаб. Сколько я ни напрягал слух, мне ничего не удалось обнаружить.
— Кто здесь? — спросил я драматическим шепотом, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Фрэнк? Это ты? — Мне был задан встречный вопрос.
Я решил выждать немного и откликнулся минуты две спустя.
— Помоги мне, — раздался новый стон.
— Кто ты? Где ты находишься?
— Я тут…
По спине у меня бегали мурашки от страха, а рука все крепче сжимала пистолет. Я наконец узнал, чей это голос.
— Данго! Данго-Нож!
Теперь я понял, что произошло, но не сообразил сразу включить фонарик, чтобы увидеть Данго.
Впрочем, было не до фонарика.
В тот самый момент передо мной возник блуждающий огонь. Он проплыл мимо меня, поднимаясь все выше и разгораясь все ярче. Вскоре он разросся и светил с такой интенсивностью, что можно было ослепнуть. Он покачивался на высоте двадцати футов, излучая мощное сияние. Под неистовым прожектором я увидел Данго. Он стоял и не мог сдвинуться с места.
Данго корнями врос в землю. Свисающая космами черная борода еще больше удлиняла его худое, вытянутое лицо, а курчавые волосы вились, переплетаясь с листьями кроны. В его темных глазах сквозила бесконечная печаль и усталость. На теле, покрытом изъеденной жучками корой, были видны зарубки от ножа и присохшие комки птичьих экскрементов, а у основания торчали обугленные корни — следы многочисленных кострищ. Там, где я случайно сломал сучок, образовалась открытая рана, из которой капала кровь.
Я медленно встал с земли.
— Данго, — выдохнул я.
— Грызуны подтачивают мне корни, — пожаловался он.
— Прости меня, я не хотел… — лепетал я в оправдание, чуть не выронив пистолет.
— Почему меня не оставят в покое? Зачем меня воскресили?
— Потому что когда-то ты был моим другом, а потом стал врагом, — объяснил я. — При жизни ты хорошо меня знал.
— Значит, это из-за тебя…
Дерево раскачивало ветвями, как будто хотело схватить меня. Данго костил меня на чем свет стоит, а я стоял, слушая его брань, и наблюдал, как кровавые капли, смешиваясь с дождевыми, падают на землю. Когда-то мы были партнерами в одной фирме, и Данго попытался надуть меня. Я возбудил судебное дело, но он отвертелся. Потом он решил убить меня. Я насильно отправил его на Землю полечить мозги. Он умер в результате дорожной аварии через неделю после выписки из больницы.
Будь у него хоть малейшая возможность, он наверняка прикончил бы меня: прирезал бы ножом, и дело с концом. Но я никогда не предоставлял ему такой возможности. Вы, конечно, можете подумать, что автомобильная катастрофа — дело моих рук, и будете не так уж не правы. Но я же знал, что Данго-Нож не угомонится, пока не пришьет меня! Мне не хотелось отправляться на тот свет с перерезанным горлом.
Под яркими фосфорическими лучами черты его лица казались призрачными. У него было сморщенное лицо, кожа землистого цвета и злой взгляд дикой кошки. Зубы были наполовину выбиты, а на левой щеке гноился глубокий шрам. Затылком он врос в ствол дерева, плечи едва выступали из-под коры, а ветви служили продолжением рук. От пояса вниз Данго был деревом.
— Кто это сделал с тобой?
— Одна большая зеленая сволочь. Пейанин, — сказал он. — Я вдруг оказался здесь. Как — не знаю сам. Помню только, что попал под машину…
— Я найду его, — пообещал я. — Я иду по его следу. Найду и убью. А потом вернусь и освобожу тебя.
— Нет! Не уходи!
— Другого выхода я не вижу, Данго.
— Ты не знаешь, что это такое… Я больше не могу терпеть ни минуты… Ну, пожалуйста, помоги мне.
— Через несколько дней я приду за тобой.
— А если он одолеет тебя? Значит, ты никогда не вернешься… О Боже праведный! Какие невыносимые муки! Мне искренне жаль, что тогда так вышло, Фрэнк. Поверь мне… Ну, пожалуйста, помоги!
Я навел на него пистолет, но снова опустил руку.
— Не могу убивать тебя дважды.
Данго кусал губы от боли, и кровь стекала по подбородку на грудь. На глаза у него навернулись слезы. Я старался не встречаться с ним взглядом.
Спотыкаясь, я отступил на несколько шагов и начал бормотать по-пейански. Внезапно я осознал, что нахожусь рядом с энергетическим источником. Я нутром почувствовал его близость. И я стал расти, становясь все выше, а Фрэнк Сэндоу во мне делался все меньше и меньше. Поиграв мускулами, я услышал гром за спиной. Когда я поднял левую руку, яростные грозовые раскаты громыхнули прямо над головой. Полыхнула молния, ослепив меня, раздался оглушительный треск, — и от ужаса волосы у меня стали дыбом.
Воздух наполнялся озоном, от головешек валил дым, а я стоял один над обугленными останками того, кто назывался Данго-Нож. Даже блуждающий огонь исчез. Заструились ливневые потоки, прибивая к земле запах пожарища.
Я потащился назад, к тому месту, откуда я сделал крюк в сторону. Сапоги хлюпали по лужам, мокрая одежда прилипала к телу.
Не помню, где и как я устроился на ночлег.
Человек многое умеет. Но способность спать, пожалуй, — самый замечательный из всех его талантов. Благодаря ему человек остается в здравом рассудке: сон как бы закрывает скобки за каждым прожитым днем. Если вы натворили глупостей или у вас неприятности, а кто-нибудь ткнет вам это в нос, вы сделаетесь сам не свой от негодования. Но если что-либо случилось с вами вчера, а не сегодня, вы воспримете критику гораздо легче: просто кивнете или засмеетесь в ответ, ибо через Сон или через Ничто вы перенеслись на другой остров Времени. Сколько разных событий оживает в памяти в одно мгновение? Вам может показаться, что очень много. На самом деле, память удерживает лишь малую толику происходящего, и чем дольше живешь, тем больше копится воспоминаний. Сон лечит: если хочешь отвлечься от каких-то мыслей, он приходит тебе на помощь. Звучит жестоко, не так ли? Но я сказал чистую правду. Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я живу без угрызений совести, без чувства вины. Просто за много столетий у меня выработался сознательный рефлекс: при эмоциональной перегрузке, когда нервная система перевозбуждена, я проваливаюсь в глубокий сон. Когда я просыпаюсь, меня волнуют мысли не о прошлом, а о сегодняшнем дне. Пройдет немного времени, и воспоминание, как стервятник, медленно кружа над жертвой, будет опускаться все ниже и ниже, пока не вонзит в вас свои острые когти. Память разорвет душу в клочки, жадно проглотит окровавленные кусочки и станет их переваривать, а Прошлое, как немой свидетель, будет стоять рядом. Наверно, это и называется ретроспективой. Я видел смерть много раз. В разных обличьях. И всегда она потрясала меня. Но здоровый сон дает памяти возможность перевести стрелку часов и начать новый день, трезво смотря на веши, ибо я видел также и жизнь и знаю, как многообразна бывает радость, печаль, любовь, умиротворенность и пресыщение.
…Я нашел ее в горах рано утром, вдалеке от человеческого жилья. Губы у нее посинели от холода, пальцы были обморожены. На ней был только трикотажный акробатический костюм в тигровую полоску.
Она лежала, свернувшись в комочек, под колючим кустом. Я завернул ее в свою куртку и понес к машине, а геологический рюкзак с образцами породы и инструменты бросил под скалой, да так никогда и не нашел их. Она была без сознания, и мне показалось, что она, бредя, несколько раз прошептала: «Ноэль». Она была вся в синяках, царапинах и ушибах. Я отвез ее в больницу, где с ней провозились всю ночь. На следующее утро я пошел проведать ее и узнал, что она отказывается назвать свое имя. Денег у нее тоже не было. Я заплатил за нее по счету и спросил, что она собирается делать дальше, но вразумительного ответа не получил. Я предложил ей переехать ко мне, в небольшой домик, который я тогда снимал, и она согласилась.
Первую неделю атмосфера в доме была невыносимо тягостной. Она ни разу не сделала попыток заговорить со мной и еле-еле отвечала на вопросы. Она готовила для меня еду, мыла посуду и мела пол, а все свободное время проводила, запершись у себя в комнате. Однажды я вытащил старую мандолину и стал подбирать на ней мелодии. Услышав звуки музыки, она вышла в гостиную и села слушать меня. Я играл несколько часов подряд, — гораздо дольше, чем хотелось мне, — только для того, чтобы удержать ее подле себя. Мандолина — единственное, что нашло в ней живой отклик. Когда я отложил инструмент, она попросила у меня разрешения поиграть, и я, согласившись, кивнул. Она пересекла комнату, взяла мандолину и, склонившись над ней, начала перебирать струны. Виртуозом ее никак нельзя было назвать, — даже я играл лучше. Я послушал ее, принес ей чашку кофе и пожелал спокойной ночи. С этого момента с ней произошла перемена: наутро она стала совсем другим человеком. Она расчесала и пригладила свои спутанные черные волосы. Синяки под глазами почти исчезли. Она оживленно общалась со мной за завтраком, болтая о погоде, о последних новостях, о моей коллекции минералов, о древностях, об экзотических рыбах, — обо всем на свете, кроме себя самой.
После этого я стал выводить ее в свет: я таскал ее ио ресторанам, по театрам, на пляж, — повсюду, кроме гор. Так прошло четыре месяца. И однажды я понял, что влюблен в нее. Конечно, я ничего не сказал ей, но, должно быть, она и сама догадалась, что со мной происходит. Но, черт возьми, я же ничего о ней не знал! Неизвестность смущала меня. У нее мог оказаться муж и шестеро детей! Один раз она попросила свести ее куда-нибудь потанцевать. Мы пошли в одно место, где танцевали на открытой террасе под звездами до четырех часов утра, пока заведение не закрылось. На следующее утро, встав после полудня, я обнаружил, что ее нет. На кухонном столе лежала записка:
«Большое спасибо. Не ищи меня, пожалуйста.
Мне пора возвращаться. Я тебя люблю».
Подписи, конечно, не было. Вот и все, что мне известно о девушке без имени.