д стихией. Но краски там неправдоподобно красивы, и стихии — даже прекрасней, чем то, что они разрушают.
— Здесь, поблизости, такого места нет, — сказала Эйлин.
— Если я говорю, значит, есть. Я видел его сам.
— Да… Вы правы.
— И какая разница, будь то картина художницы по фамилии О’Киф или что-то, что я вижу из окна? Ведь я вижу это.
— Признаю правильность вашего диагноза, — сказала Эйлин. — Может быть, вы скажете сами?
— Нет, продолжайте.
Рендер снова наполнил низкие бокалы.
— Не в порядке мои глаза, — сказала она, — но не мозг.
Рендер поднес зажигалку к ее сигарете.
— Я смогу видеть чужими глазами, если сумею проникнуть в чужой мозг.
Он тоже закурил.
— Невроконтактный метод основан на том, что в двух разных нервных системах могут возникать одинаковые стремления, фантазии…
— Контролируемые фантазии.
— Я могу выступать в роли терапевта и одновременно получать реальные зрительные впечатления.
— Нет, — сказал Рендер.
— Вы не знаете, что значит быть наглухо отгороженным от целого мира, влекущего, прекрасного! Знать, что какой-нибудь кретин-монголоид может испытывать что-то, что вам не дано и что он никогда не сможет оценить, потому что, как и вы, был еще до рождения обречен генетической прихотью, чем-то таким, где нет места справедливости, где царит чистейшая случайность.
— Справедливость появилась во Вселенной не сама по себе. Ее выдумал человек. Но, к сожалению, человек живет во Вселенной.
— Я прошу помощи не у Вселенной, а у вас.
— Извините, — сказал Рендер.
— Почему вы не хотите помочь мне?
— Потому что вы себя так ведете.
— А именно?..
— Эмоционально. Для вас слишком много значат эмоции. Когда врач находится в резонансе с пациентом, возникающее в нем возбуждение, как наркотик, отвлекает его от собственных телесных ощущений. Это неизбежно — его сознание должно быть полностью поглощено непосредственными операциями. И его эмоции тоже должны как бы на время отключаться. Конечно, в каком-то смысле это невозможно, поскольку личность всегда в той или иной степени эмоционально заряжена. Но эмоции врача сублимируются в отвлеченное чувство бодрости, веселья или, как в моем случае, в художественную грезу. В вас же «видение» может вызвать слишком сильную реакцию. Вы будете подвергаться постоянному риску утратить контроль за развитием сна.
— Я не согласна.
— Разумеется, вы не согласны. Однако факт остается фактом: вам придется, причем постоянно, иметь дело с патологией. Девяносто девять процентов людей не отдают севе отчета в том, какая это могучая сила — неврозы, просто потому, что мы не в состоянии оценить масштабы собственных неврозов, — я уж не говорю о посторонних, — когда воспринимаем их извне. Поэтому ни один невроконтактор никогда не возьмется лечить вконец свихнувшегося психа. Из немногих первопроходцев в этой области почти все теперь сами — пациенты. Это похоже на низвержение в мальстрем. Если врач теряет контроль во время напряженного сеанса, он становится уже не Ваятелем, а Ваяемым. В теш случае, когда нервные импульсы искусственно усилены, симптомы нарастают в геометрической прогрессии, а эффект трансференции происходит мгновенно.
Пять лет назад я ужасно часто катался на лыжах. Бегать на лыжах мне пришлось потому, что я вдруг начал страдать клаустрофобией, и вытравить из себя эти страхи удалось только через полгода, — а все из-за ничтожной ошибки, происшедшей в неуловимо короткое мгновение. Пациента мне пришлось передать другому врачу. А ведь обратный эффект тогда сказался очень незначительно. Иначе, моя милая, можно провести остаток дней, прохлаждаясь в психолечебнице.
Рендер наполнил ее пустой бокал. Ночь стремительно мчалась за окнами. Город остался далеко позади, и дорога лежала перед ними ясная и прямая. Падающие хлопья съедали темноту. Спиннер прибавил скорость.
— Хорошо, — согласилась Эйлин, — допустим, вы правы. И все же, я думаю, вы можете помочь мне.
— Как? — спросил Рендер.
— Приучите меня видеть так, чтобы образы потеряли свою новизну, эмоции стерлись. Пусть я буду вашей пациенткой, а вы поможете мне избавиться от моей навязчивой идеи — видеть. Тогда то, о чем вы так убедительно рассказывали, не сможет на меня повлиять, я смогу уделить все свое внимание обучению и сублимировать радость видения в какие-нибудь другие эмоции.
Рендер задумался.
Может быть, и удастся. Хотя предприятие не из легких.
Да и сам по себе случай оказывался небезынтересным.
Квалификации тут не хватило бы никому, поскольку никто никогда не брался за подобное.
Но Эйлин Шелл от действительно была редким — нет, не редким, а уникальным экземпляром, ведь, похоже, она была единственным человеком на свете, у которого необходимая специальная подготовка сочеталась с уникальной проблемой.
Рендер допил шампанское и снова наполнил оба бокала.
Он все еще пребывал в задумчивости, когда донесся сигнал «перепроверка», и машина встала, свернув в тупик. Он выключил зуммер и долго сидел неподвижно, раздумывая.
Мало нашлось бы людей, перед которыми он открыто говорил бы о собственном мастерстве. Коллеги считали его скромным. Однако сейчас даже не слишком проницательный наблюдатель мог бы заметить — он понимал, что если когда-нибудь за дело возьмется невроконтактор лучше, чем он, то это будет скорее всего один из тех ангелов, что некогда нисходили к смятенному Homo sapiens[2].
В бокалах еще оставалось шампанское. Рендер бросил пустую бутылку в мусоросборник.
— А знаете что? — спросил он.
— Что?
— Пожалуй, стоит попробовать.
Развернув кресло, он нагнулся над панелью, собираясь набрать новые координаты, но Эйлин опередила его. Когда Рендер нажимал на кнопки и С-7 разворачивался, она быстро поцеловала его. Глаза ее под темными стеклами очков были мокры от слез.
II
Известие о самоубийстве взволновало Рендера больше, чем можно было ожидать; к тому же миссис Ламбер позвонила накануне и сказала, что не придет на прием. Поэтому первую половину дня он решил провести в печальной задумчивости и в соответствии с ролью вошел в приемную, хмуро попыхивая сигарой.
— Вы уже знаете?.. — спросила миссис Хеджес.
— Да. — Он швырнул пальто на стол в дальнем углу и, подойдя к окну, посмотрел вниз.
— Да, — повторил он. — Окна в машине были не затенены, и когда я проезжал, то видел, как убирают мостовую.
— Вы его знали?
— Откуда? Я даже не успел узнать, как его зовут.
— Мне только что звонила Присс Тьюли, секретарша из инженерной конторы на восемьдесят шестом этаже. Она сказала, что это был какой-то Джеймс Иризарри, дизайнер из соседнего офиса. С восемьдесят шестого лететь долго; наверное, он был уже без сознания, когда упал. Он задел за карниз. Можете высунуться, взглянуть — вон там слева, внизу…
— Не беспокойтесь, Бенни. У вашей приятельницы есть соображения, почему он это сделал?
— Особых нет. Его секретарша вбежала в холл, закричала. Кажется, она вошла в его кабинет спросить насчет каких-то эскизов и увидела, как он перелезает через подоконник. На столе была записка: «У меня было все, что мне нужно. К чему тянуть?» Забавно, правда? То есть я не в том смысле — забавно…
— Да, да. Известно что-нибудь о его личной жизни?
— Женат. Двое ребятишек. Работал профессионально. Большое дело. Сама строгость. И денег хватало — платить за офис в этом здании.
— Господи Боже! — Рендер обернулся. — Вы что, заглядывали в его файл?
— Вы же знаете, — Бенни пожала своими пышными плечами, — у меня повсюду друзья в этом муравейнике. Когда особенной работы нет, можно и поболтать. Как-никак Присси моя свояченица…
— Хотите сказать, что, если бы я сейчас сиганул в окошко, подробности моей биографии через пять минут стали бы всеобщим достоянием?
— Может быть, — она скривила ярко накрашенные губы в улыбку, — минут через пять, плюс-минус. Но только не делайте этого сегодня, ладно? Иначе вы отнимете у бедняги долю известности, да и про вас, учитывая, что вас было двое, так много не напишут.
— К тому же, — продолжала она, — вы человек легкий, общительный, чего вам выбрасываться в окошко?
— Статистика с вами не согласна, — заметил Рендер. — С медиками, так же как с адвокатами, это случается втрое чаще, чем с людьми любой другой профессии.
— Эй! — крикнула Бенни притворно-встревоженным голосом. — Ну-ка отойдите от моего окна! А то придется мне наниматься к доктору Хансену, а он такой зануда и слюнтяй.
Она вернулась к своему столу.
— Никогда не поймешь, шутите вы или говорите всерьез, — сказала она решительно.
— Я искренне ценю вашу заботу, поверьте, — кивнул Рендер. — А в общем, я никогда излишне не доверял статистике, иначе мне пришлось бы закончить свою карьеру еще четыре года назад.
— Про вас написали бы на первых страницах, — мечтательно проговорила Бенни. — Репортеры бы все вились вокруг меня, расспрашивали… Хм, а почему они вообще это делают?
— Кто?
— Ну, все они.
— Откуда мне знать, Бенни. Ведь я всего-навсего, что-то вроде психостимулятора. Если бы мне удалось точно определить общую для всех случаев причину, а потом, может быть, и выдумать способ, как их предупреждать, это разогрело бы газетчиков больше, чем если бы я просто выпрыгнул вниз. Но я не могу, потому что одной такой ясной и понятной причины нет, по крайней мере так кажется.
— Хм.
— Лет сорок назад это была девятая по частоте причина смертности в Соединенных Штатах. А теперь уже шестая, если брать обе части континента. В Европе, я думаю, она на седьмом месте.
— Выходит, никто никогда так и не узнает, почему Иризарри это сделал?
Рендер отставил кресло и сел, стряхнув сигарный пепел в маленькую блестящую пепельницу. Бенни быстрым движением опрокинула пепельницу в мусоросборник и значительно откашлялась.
— Разумеется, всегда можно строить гипотезы, — сказал Рендер, — а человек моей профессии просто обязал это делать. В первую очередь следует учесть те черты характера, которые предрасполагают человека к периодам депрессии. Люди, которые держат свои эмоции по строгим контролем, люди чувствительные, волей-неволей реагирующие на самые мелкие раздражители…