щими.
Поединок
Исстари говорят: «Один в поле не воин». Да и как оставаться одному, когда в сечу между Тьмой и Светом не один, не два, а десятки Иных вступают. Но не количеством бои решаются, а выдумкой, выучкой да готовностью того прикрыть, кого сегодня «драной кошкой» называл да за шкирку из хаты выпинывал. Не терпит бой суеты да склок. Заклинание применяй с умом, чтобы магией ум союзников наполнить, рвения к победе придать, мирское из головы вытеснить.
Надо, чтобы кто-то стал у штурвала. Надо поскорей спасать нашу Морию. Путь к Крому перекрыт. Гансы сняли стражу обыкновенную, вызвали вместо неё отряды горские для охраны Крома. Это чечоты стоят, бойцы отважные из Кавзимории. Почему чечоты? Что за название? Любят бойцы танцевать на отдыхе. Чечётку бьют, на носках ходят, на коленях вертятся. Нет в Мории воинов отважней чечотов. Почему же их Гансы поставили? Отвернулись, быть может, Братаны от Гансов, почуяв опасность для себя на земле морийской. Не доверяли, видать, канцлеры, большой и маленький, той страже, стоящей обыкновенно в воротах Крома со звёздами, из камней полудрагоценных сделанными. Как боялись остаться они один на один с народом своим. Что творилось в душах у них, когда решение непростое приняли в часы эти страшные, обуянные непростыми, видимо, сомнениями?
Почему вы стоите, чечоты, здесь? Приказа, знамо, не было покидать объект. Мы-то слуги для Ганса надёжные. Забыли чечотов, видимо. Ах, пацаны правильные, пустобрёхи бестолковые, забыли-бросили чечотов верных на погибель ихнюю.
Отступитесь, чечоты, вы ж морийцы, чай. Неужто супротив всего народа пойдёте вы? Надо Морию спасать. Ведь погибнем все. Или вам не дороги жизни ваши чечотские, ваших жён, сестёр, матерей, малых деточек?
Пропустите меня до Гансов, Беллу неудержимую, пропустите меня подобру-поздорову, лучше так, иначе – всех смету.
Обратился к ней Световид-боец. Ой, ты, Белла прекрасная, сердцу моему любезная, мать вновь явленная морийская. Не женское дело это выходить самой на бойку в поле ратное да участвовать в сече жестокой и кровавой. Дай уж нам, мужам морийским, постоять самим за страну свою, за Родину, за народ свой да за честь свою.
Тут выходит из рядов отрядов чечоточных ох лихой боец, Хасимик-Мурза. Сам-то роста он среднего, а в плечах широк, поперёк себя больше будет он. Говорят о нём, и не в Мории, айв мире всём Хасимик слывёт, что нигде-нигде человека нет, кто сумел бы сбить, победить Мурзу, Хасимика-Мурзу могучего.
Говорит ему Световид-чернец. Ой ты смел боец, Хасимик-силач. Ты силён в войне. В мире – более. Сколько раз стоял промеж двух сторон. Прекратить велел двух семей раздор. Взглядом пули ты останавливал, а рукой махнул – и конец войне. Пропусти народ. Мы должны понять. Почему стоим. Да и кто теперь управлять-спа-сать может Морией. Вроде Гансов тех уж и след простыл.
Уважаю тебя, Световид-чернец. Ты во многом прав. Потому могу предложить тебе я решение половинчатое. Пусть нейдёт сраженье стена на стену народа морийского да с моими отрядами охранными. А сойдёмся мы во святом бою, только мы с тобой, более никто. Коли ты верх взял – то пройдёт народ, пусть пропустят его отряды чечотские. Коль моя возьмёт, разойдётесь вы, вы отступите, ну а с Морией пусть случится то, чему должно быть, что судьбы рукой на роду её, на роду страны нашей писано.
Мы-то с тобой, мой читатель, знаем множество примеров, когда исход столкновения решали два бойца-поединщика с двух сторон. Маленький Давид бился с Голиафом, огромным филистимлянином. Ахилл – с великаном фессалийцем Боагрием. Атаман морийский Гермек – с Кутугаем. Инок Пересеет перед Куликовской битвой сошелся в поединке с непобедимым прежде печенегом Челубеем, он же Таврул, он же Темир-мурза.
Велик риск, подумал Световид. Ан не оставит господь Морию, не оставит и меня удача в бою великом.
Вот сошлись на бой два достойных бойца. Долго билися на глазах у всех. В лучах солнца заходящего багряного. Навернулись слёзы на глаза Беллы Кулы прекрасные. Уж ты бейся с Мурзой, Световид-боец, пусть земля родна тебе силы даст, чтоб твоя взяла в этом славном бою за народа жизнь, жизнь всей Мории.
Как услышал то Световид-чернец – словно сил у него тотчас прибавилось. Он схватил Мурзу о своих рук обхват, да и сжал его хваткой могучею. Ничего не смог Хасимик-силач, он объятий тех не смог вынести. Тут и хрустнули Мурзы косточки, закричал Мурза свой последний крик. Ты прости меня, родна Мория, может, делал что я не так, Мурза. Только блага хотел своей родине. И народ страны, ты прости меня. Ухожу теперь я в последний путь. Испускаю я свой последний дух.
И ушёл Хасимик, славный воин-чечот, путь толпе открыл для прохода в Кром.
Расступились отряды чечотские. Как рванулась в ворота Белла Кула неудержимая. Как взбежала она по ступеням, словно белый вихрь взнеслась, взлетела на стену зубчатую кирпичную, словно белый ангел огромный.
А глаза её – из чёрно-угольных вновь небесно-голубыми становятся. За мной, «мальчики»! За мной, многотысячное войско мужей моих!
Так заканчивался Понедельник Великий новой жизни Мории.
Победа
Тут вбежал народ во двор Крома краснокаменного.
Никого уже нет там на мостике, никого уж нет, как и думали. Ни Великого Канцлера Ганса старшего, капитана корабля морийского, нет ни штурмана, коим младший Ганс, верно, должен служить, никаких Братанов вельможных, кто пытался бы корабль Мории поперёк волны зловредной носом повернуть. Видать, все они, хряки сановитые да держиморды толсторылые, только лишь о сундуках своих и думают. Как увидели, что взбунтовались киты не на шутку, знать, так и поняли чиновники вальяжные, что не будет боле им ничего от золота китового, так зачем держаться за Морию дурацкую? Видно, многие из них успели уже покинуть Морию, и, видать, как раз сейчас направляются к берегам заморским, желанным для них, где богатства, сердца их греющие, в наинадежнейших местах поупрятаны, те богатства, что милей будут их душеньке убогонькой, чем народ родной и страна, где родились и выросли, непростая страна Мория благословенная.
Не было нужды приступом брать крепостные стены, к чему одни призывали, самые смелые, или таранить дышлом упряжки ломовой парадный вход через главную крепостную башню, как предлагали другие. Стоило лишь дотронуться, как открылись тяжёлые металлические двери, которые устояли не раз при обстрелах пушками с вражеских кораблей. Во дворе Крома лежало брошенное, где попало, оружие и снаряжение бежавшей, видно, впопыхах охраны. В залах обеденных стояли длинные столы, уставленные блюдами хрустальными и фарфоровыми с остатками воскресного обеда, прерванного похоже, всеобщей паникой. Настежь открыт каретный сарай. Не стоят там больше кареты вельможные чёрные с затемнёнными окнами. Лишь остались кареты древние эпох Иоанна Летсера да Кифы Великого. Неисправные да раздолбанные. Золотые детали все пооторваны да прихвачены, видать, поспешным бегством. Во дворцах бедлам, двери распахнуты, пыльные шторы посорваны, мебель переломана, дорогие вещи разворованы. Поднимаются морийцы на главный этаж по каменной лестнице, покрытой роскошным ковром аляповато-клоунским. Окна шикарные пооткрыты все, ветром их на сломанных петлях раскачивает. Вот в шикарном зале одном залетевший петух. Неизвестно, откуда взялся. Горланит, курочек зовёт. Гадит помётом своим простодушным на скатерть золочёную. На одном из балконов лошадь стоит старая, понурая, занавес жуёт. Как попала сюда лошадка безвинная, беспринципная?
Святые иконы посорваны. Портреты полководцев прославленных на полу валяются со стеклами разбитыми, ногами бегущих подавленные. Вот столики для игры в домино опрокинутые, вот бильярдный стол с ногою отломанной, а сукно наполовину оторвано. За окнами вздыхает, пыхтит, дымы умирающего пламени пускает, шевелится город – огромное животное, ещё не осознавшее, что настал Великий день, Великий Понедельник. Где ты, где ты бродил здесь, жил, думал, веселился, грустил Великий Ганс? Не упомнить тебя теперь. Как ты выглядишь? На монетку, слышь, посмотри. На этикетку водочки. Вот слабительное с профилем Гансика. Неужели забыл? Литографии с портретом Гансика, золотым багетом обрамлённые, в каждом кабинете, небось, найти можно, оставлены там за ненадобностью. В любой час и повсюду – Ганс на фоне жёлто-чёрного полосатого морийского знамени.
Кажется, что висят в воздухе застывшие звуки канцелярий Великого Канцлера. Остановись. Прислушайся. Ты услышишь. Уборщицы мокрыми тряпками шуруют, шлёпают. Ковры выколачивают. Канцы, пожизненно просиживающие здесь штаны, лениво бранятся между собой.
Сотни распахнутых настежь огромных дверей. Бедлам, следы вавилонского столпотворения, бегства, поспешного грабежа и уничтожения бумаг, документов, грамот, компромата разного. Где здесь было правительство? Кто здесь был в этом правительстве? Где хозяин, творец всей этой неразберихи оставшейся, вдохновитель и зачинщик великого позорного бегства?
Так всегда было, есть и будет. Все временщики, факиры на час, пришедшие не на своё место, все так заканчивают. Плохо кончают. Да вот вопрос – настал ли сейчас их конец? Ещё не вечер. И для них это, похоже, ещё не конец. Начало конца. Они ещё верят в себя. Он, Ганс, тоже верит, что не закатилась ещё его звезда морийская. Однако никто не уйдёт от своей судьбы. Всему придёт конец. Придёт в свое время. А сейчас бежит Ганс, задыхается, несётся под музыку Князя Тьмы по тоннелю чёрному. В конце тоннеля свет маячит. Не знает Ганс неверующий, хоть и крещёный он, что дальше ждёт его, что дальше будет. Добежит он до конца тоннеля. Вот и свет мелькнул, наконец, подумает он. Озарится небо. А там ждёт его могила.
Мы оставили наших героев, чтобы побродить по залам брошенной резиденции. Морийцы же времени зря не теряли. Они мчались вперёд и вверх к капитанскому мостику. Первый вбежал Световид-чернец. Огляделся – слава Создателю, рулевой штурвал с механизмами цел-целёхонек, не поломан. Взялся чернец сильными руками за штурвал, осмотрел с высоты море волнующееся. Нет, не поздно ещё. Цела пока Мория. Поворачивает он рулём огромный корабль наперерез волнам набегающим. Смотрят морийцы на того, кто за рулём стал. На лицо простое его и фигуру незаметную. Лишь ладони широкие воина выдают в нем человека могучего. Смотрят на лицо спокойное, решительное. На движения неторопливые, уверенные. На глаза его отрешённые, отстранённые. Будто не видят глаза его суеты земной. Будто смотрят они в другой мир, нам неведомый, и живут они, те глаза, в том далёком миру, в саду мечты нездешней, там, где ангелы подскажут Световиду каждый шаг и каждое движение, где Отец небесный благословляет уже инока свершить на земле подвиг свой, провидением ему предписанный.