Степан бережно смотал с руки Ванюшкин ремень. Ванюшка висел смирно, с его рук глаз не сводил. Крики птиц стали ему совсем не слышны, слышал только, как волны об острые камни бьются.
Вот Степан конец ремня привязал к камню над обрывом, руки освободил. Другой ремень вынул из мешка и привязал к камню рядом. Степановы руки так и летают. А Ванюшке кажется, что еле двигаются. Свободным концом другого ремня Степан сам обвязался, ноги с обрыва спустил, и вот уже ремень руками перебирает, спускается всё ниже…
Ванюшке даже жарко стало. Хотел крикнуть от радости, да испугался! Как бы от крика ремень не оборвался. Висел молча и не чувствовал, как по лицу слёзы текут, понял: Степан спасёт.
А Степан уж рядом, чуть повыше оказался. Ногой столкнул с уступа пару птиц, поставил на уступ ноги. Кайры с криком перекувыркнулись в воздухе и опять подлетели, суются ему в ноги. Туда, где ещё лежат скорлупки раздавленных яиц. Но Степану не до них. Левой рукой он схватил Ванюшку за плечи, приподнял.
— Становись, — сказал, — на мой уступ. За камень держись, а твой ремень я другим куском надвяжу. Видал?
Теперь Ванюшке не казалось, что Степан делает, медленно: узел, ещё узел — и его ремень надёжно связан.
— Терпи, — отрывисто проговорил Степан. — Наверх по своему ремню вылезу и тебя вытащу. Не оборвёшься, не бойся. Это мне надо голову оторвать, что не доглядел.
— Стёпа, трудно тебе по ремню-то наверх добираться? — тревожно спросил Ванюшка.
— Трудно? Легче, чем тебе бы вниз лететь, — сурово ответил Степан.
И тут Ванюшка перестал слышать один только рёв прибоя. Опять услышал и птичьи голоса.
А Степан, и правда, по ремню вверх лезет. Не высоко тут, а всё ж не легко, должно быть. Готово! Влез! Теперь Ванюшкин ремень натянулся, и он тихонько вверх поплыл, словно у него крылья. Но, оказавшись наверху, Ванюшка пошатнулся и опустился на камень.
— Ноги чего-то маленько заслабли, — смущённо выговорил он. — Об камень не зашиб ли? — Но тут же справился: осторожно снял с плеча полный мешок, опустил его на землю. — Давай пустой мешок, — попросил, — опять полезу.
Его голубые глаза твёрдо взглянули в карие Степановы, только губы, как он ни старался, немного дрогнули.
Степан помедлил, взял Ванюшку за плечи, встряхнул крепко.
— Отец твой — как сказал? Настоящий ты груманлан? Так оно и есть, Ванюшка! За яйцами завтра ещё сходим. На сегодня будет. Ладно?
И вкусно же поужинали они в этот вечер. Яишню из полсотни яиц на железном листе нажарили. Но про то, что на птичьем базаре сотворилось, ни Степан, ни Ванюшка не обмолвились.
Глава 15СМЕРТЬ ФЁДОРА
Уже вторую весну встречали зимовщики на Груманте. Две страшные долгие ночи прозимовали в старой избушке. Холод, едкий дым, сырая мёрзлая одежда — всё вытерпели, и страшная гостья — цинга не добралась до них. Сырое мясо и трава салата в том помогали. А всего больше — работа на воздухе, в мороз и в непогоду. Сурово следил за тем старый кормщик. И в избе без дела сидеть не давал: если шитья да починки какой не хватало — клубок ремешков тонких, завязанных узлами, каждому кинет.
— А ну, — скажет, — кто скорей свой размотает, да узлы все развяжет?
И стараются, торопятся. А кончат, усмехнётся и опять:
— Ну, кто теперь свой клубок хитрее замотает?
И снова мотают да завязывают.
Так в шутках да рассказах или за работой и время проходило, когда непогода не давала носа на улицу высунуть. А как утишится — кормщик гонит всех из избы: кому дров принести, кому лёд старый на питьё рубить, в котором соли морской не осталось. А то сквозь снег на волю прокапываются — работа не малая: завалит пурга так, что снаружи, если кто шёл, и крыши не приметил бы.
Ванюшке двенадцать лет миновало, а на взгляд больше казалось. Окреп, закалился в тяжёлой жизни, за него все радовались.
Не то Фёдор. Под руки насильно из избы его выводили, заставляли мясо сырое есть, принуждали работать. А он ослаб духом и таял на глазах.
Пришла весна, зазвенели голоса, засвистели крылья птичьих стай, солнце по южным склонам снег посогнало и уже всё дольше стало задерживаться на небе. Постепенно ободрился и Фёдор, начал чаще выходить из избы. Глядя на него, зимовщики радовались.
Ванюшка дождался ещё большей радости: Степан ему новый лук смастерил, длиннее и крепче первого. Тетиву тоже свил новую из медвежьих, не оленьих сухожилий. Стрелы сам Ванюшка строгал, гусиными перьями оперял, ему это дело знакомое. А как Степан ему новый лук протянул, взял молча, только руки приметно дрогнули.
Степан виду не подал, не мешал, но следил, как мальчишечьи руки стрелу на тетиву накладывают. А когда стрела со свистом деревянному оленю точно в сердце ударила, от радости сам чуть не свистнул, да вовремя оглянулся: Фёдор свист услышит — не похвалит. Свист, — скажет, — неладное дело, сатану завсегда призывает.
Степан этому не очень-то верил. И когда знает, что Фёдора близко нет — так соловьём зальётся. Ну, а Фёдора дразнить Степан не хотел: больной ведь. Оглянулся только и сказал:
— Иван, теперь мы с тобой вровень пойдём, твоя стрела и олешка достанет.
«Иван!» Ванюшка загорелся от радости. Первый раз в жизни такое услышал. Вздохнул глубоко, помолчал, с голосом справился и сказал не спеша, как мужику полагается:
— Сейчас, что ли, пойдём?
— Да ты что? — удивился Степан. — На промысел дуром не бегают, с вечера сготовимся. Крышу сейчас чинить возьмусь, дотемна дела хватит. А тебе с новым луком без пристрелу не идти, тоже заботы хватит. — И пошёл.
Ванюшка опять за лук схватился. Деревянный олень даже дрогнул от новой стрелы. И опять в то же место. Ванюшка оглянулся: отец видит ли? Видит. Близко на камне сидит, носок от кутела о камень точит. А сам смотрит, улыбается, доволен.
Ванюшка расхрабрился.
— Тять, пусти за олешками сходить, — сказал умоляюще. — Видал же ты, как я из нового лука наметил. Еле стрелу из доски выколупал, хоть и тупая. Я не далеко… Тять, а…
— Отвяжись, неотвяза, — рассердился отец. — Не знаешь: весенний свет пока короткий, темноты захватишь — пропадёшь. А не то на ошкуя набежишь. Ему твоя стрела что? Со Степаном ужо пойдёшь.
— То завтра, — не отставал Ванюшка, — а сегодня он крышу ладит, идти не хочет. А я что делать буду? Там они, за горушкой, олешки-то. Рукой подать!
«Иван!» — вот как Степан ему сказал. Вроде как они ровни. Это придало ему смелости.
— Тять!..
Алексей молча продолжал точить. «Ишь какое удалось железо крепкое. Потому и точится плохо. А мальчишка над ухом звенит, как комар надоедный. Да и вправду не так уж он мал, чтобы на привязке всё время держать».
— Ступай, — отмахнулся он наконец. — Только гляди, до темноты домой ворочайся, далеко не забегай.
— Спасибо, тять, — только и крикнул Ванюшка, и его как ветром сдуло: отец не передумал бы.
Солнце уже высоко на небе поднималось, и день выдался на редкость ясный. Даже жарко стало, пока по крутой тропе вылез наверх на край плоскогорья. Осторожно из-за большого камня выглянул и замер: олешки! Голов двадцать паслось недалеко. Широкими копытами разгребали снег, опустив головы, выедали в глубоких копаницах любимый корм — ягель. Ветер дул прямо на Ванюшку, олени его не чуяли, стояли отвернувшись, все головами в одну сторону. По временам вожак поднимет рогатую голову, оглянется осторожно и снова нагнётся.
Ванюшка перевёл дух, тихо-тихо потянул лук со спины, нащупал в колчане на боку стрелу поострее, попробовал, хорошо ли ложится на тетиву. Ложилась плохо, дрожи в руках никак не унять. Ванюшка до боли закусил губу, от этого будто стало спокойнее. Наконец он осторожно вылез из-за камня и пополз, упираясь локтями. Когда вожак поднимал голову, Ванюшка припадал лицом к снегу и лежал неподвижно, не смея вздохнуть.
Расстояние малое, пробежать можно одним духом, но Ванюшка терпеливо полз, по сухому колючему снегу, как учил Степан.
Олени шагали неторопливо, всё ближе к обрыву в глубокое ущелье. Ванюшка знал: тянется ущелье вправо до самого моря, и спуститься в него невозможно. Значит, олени дойдут до края и повёрнут вдоль ущелья, или назад попятятся, на него. Он, старательно укрываясь за камнями, полз вслед. Сыпучий снег набился ему в рукава, за воротник и сразу растаял, потёк по телу холодными струйками, но мальчик его не чувствовал. Олени всё ближе. Тихонько Ванюшка стащил рукавицы, застывшими пальцами опять попробовал наложить стрелу на упругую тетиву.
И вдруг олени, камень, стрела — всё скрылось в крутящемся белом вихре. Снег не просто сыпался сверху: вся равнина пришла в движение. Ветер гнал снежные волны, и они разбивались о камни, как морские волны в бурю бьются о берег. Снеговой вал неожиданно налетел сзади и одним ударом закрыл мальчика с головой. Задыхаясь, он приподнялся, но следующий вал опять накрыл его. Лук, рукавицы — всё было потеряно. Оставалось идти, ползти по ходу снежных волн, а не то они догонят и похоронят окончательно. И Ванюшка барахтался, но шёл, вытянув руки, шатаясь, вслепую. Дальше, дальше, и вдруг он наткнулся на что-то живое. Олешек! Ванюшка а отчаянии крепко уцепился за него, олень рванулся вперёд, снежное море подалось под ногами и обрушилось куда-то вниз.
Сколько времени прошло, пока Ванюшка пришёл я себя, он не знал. Он лежал на боку, спиной прижавшись к камню, лицом уткнулся в чей-то жёсткий мех, и от этого лицу было тепло и немного мокро. Ванюшка пошевелил руками — целы. Подёргал осторожно ногами — тоже тянутся, только прижаты маленько сверху снегом. Пощупал рукой тёплую шерсть: послышался испуганный храп, кто-то задышал тяжело, дёрнулся, но остался лежать.
— Олешек! — прошептал Ванюшка. Сознание ещё не совсем вернулось к нему: он даже не удивился и не испугался, как будто так и надо, что вот лежат они с олешком вдвоём и им даже тепло и уютно. Постепенно мысли его стали проясняться.
— Никак, это мы с тобой сверху скувырнулись! — проговорил он и дотронулся до упругой шерсти. Олень испуганно всхрапнул, дёрнулся, но остался лежать.