несмотря на имя, не будет вызывать у отца ностальгических ассоциаций; я втайне ожидала, что Геноле выберут какое-нибудь другое имя. Но отца, кажется, не волновали отчеты о том, как движется работа над лодкой, и я решила, что придала этому делу слишком большое значение.
Риф получил собственное имя, Ле Бушу, и два бакена, по одному с каждого конца, чтобы ночью показывать его местоположение.
Бастонне, которые все еще поддерживали перемирие с Геноле, все время опасаясь подвоха, возвращались с рекордными уловами. Аристид победоносно объявил, что Ксавье поймал шестнадцать омаров за неделю и продал их уссинцу — кузену мэра, владельцу «Ла Маре», рыбного ресторана на пляже, — по пятьдесят франков за штуку.
— Они ожидают большого наплыва отдыхающих к июлю, — с мрачным удовлетворением рассказывал он. — В ресторане скоро негде будет яблоку упасть. В сезон у них за вечер может пойти в дело полдюжины омаров — вот хозяин ресторана и думает накупить омаров сейчас, посадить в живорыбный садок и ждать, пока цены поднимутся.
Аристид хихикнул.
— Ну так не он один такой умный. Я велел мальчику построить для нас такой же садок в ручье. Это дешевле, чем держать живность в баках, а если поставить правильную сетку, то омарам не сбежать. Мы будем держать их там живьем, даже маленьких — так что нам не придется ни одного выпускать, раз уж поймали, — и продадим за хорошие деньги, когда цены вырастут. Привязать их ко дну, чтоб не дрались меж собой. Прилив будет сам приносить им еду вверх по ètier, нам даже делать ничего не придется. Отличная идея, э? — Он потер руки.
— Верно, — удивленно сказала я. — Да вы находчивый предприниматель, мсье Бастонне.
— А то, э? — Аристид был явно доволен. — Давно уже пора нам подумать о собственной пользе, для разнообразия. Заработать немножко для мальчика. Не может же такой парень обходиться без денег, особенно если ему пора обзаводиться хозяйством.
Я подумала о Мерседес и улыбнулась.
— И это еще не все, — сказал Аристид. — Ты не поверишь, кто войдет со мной в долю, когда его лодка будет готова.
Я посмотрела на него, ожидая продолжения.
— Матиа Геноле. — Он ухмыльнулся, видя мое удивление, и стариковские голубые глаза сверкнули. — Я так и подумал, что это тебя ошарашит, — сказал он, доставая сигарету и закуривая. — Готов поспорить, на острове мало кто поверил бы, что Геноле и Бастонне будут сотрудничать еще при моей жизни. Но бизнес есть бизнес. Если мы будем работать вместе — две лодки, пять человек, — мы хорошенько заработаем на кефали, устрицах и омарах. Сколотим состояние. Работая порознь, мы только ветер друг у друга воруем, да еще уссинцам даем над чем посмеяться.
Аристид затянулся сигаретой и откинулся назад, поудобнее устраивая деревянную ногу.
— Удивил я тебя, э? — спросил он.
Удивил — не то слово. Забыть многолетнюю вражду меж семьями, полностью изменить способ ведения дел — полгода назад я бы не поверила, что это вообще возможно.
И это как ничто другое убедило меня, что Бастонне ничего общего не имеют с гибелью «Элеоноры». Туанетта на это намекала; Флинн подкрепил мои подозрения, хотя я ни на миг не верила, что Жан Большой мог иметь к этому делу хоть какое-то касательство, — и с тех самых пор меня терзали сомнения. Но теперь я наконец могла успокоиться. Так я и сделала, с удовольствием и глубоким облегчением. Что бы ни было причиной гибели «Элеоноры» — Аристид тут ни при чем. Я почувствовала внезапную симпатию к неласковому старику и дружески хлопнула его по плечу.
— Вы заработали рюмку колдуновки. Я угощаю.
Аристид погасил сигарету в пепельнице.
— Не откажусь.
Рождественский визит сестры вызвал некоторое оживление. Не в последнюю очередь из-за мальчиков, которые собрали свою дань восхищения от мыса Грино до «Иммортелей», но еще и потому, что он давал надежду тем, кто, подобно Дезире и Капуцине, ждал весточки от давно исчезнувших родных. Когда вернулась я, это вызвало лишь подозрения, но ее возвращение — именно в этот момент, с мальчиками и надеждами на будущее — было единодушно одобрено. Даже ее брак с уссинцем получил одобрение; Марэн Бриман был богат — во всяком случае, его дядя был богат, и при отсутствии прочих близких родственников все должно было достаться Марэну. Согласно общему мнению, Адриенна очень хорошо устроилась.
— И тебе не мешало бы последовать ее примеру, — наставляла меня Капуцина, сидя над пирожными в своем вагончике. — Тебе давно пора обзавестись хозяйством. Вот что продлевает жизнь острову — брак и дети, а не какая-то там рыбная ловля и ремесло.
Я пожала плечами. Хотя Адриенна не давала о себе знать после нашего разговора на сходнях «Бримана-1», мне было не по себе, я все время пыталась понять свои и ее истинные мотивы. Неужели я использую отца как предлог, чтобы спрятаться от всего света? Неужели Адриенна выбрала лучший путь?
— Ты хорошая девочка, — сказала Капуцина, удобно откидываясь в кресле. — Ты уже очень помогла отцу. И Ле Салану. Теперь пора и о себе подумать.
Она выпрямилась и критически оглядела меня.
— Ты хорошенькая, Мадо. Я видела, как на тебя смотрит Гилен Геноле и еще кое-кто…
Я попыталась остановить ее, но она лишь добродушно-раздраженно замахала на меня руками.
— Ты уже не рявкаешь на людей, как раньше, — продолжала она. — И не ходишь выставив подбородок, словно только и ищешь, с кем бы подраться. И люди больше не зовут тебя Квочкой.
Правда — это даже я заметила.
— И ты опять начала рисовать. Верно?
Я взглянула на полумесяцы охры под ногтями, непонятно почему чувствуя себя виноватой. Есть о чем говорить — несколько этюдов, обрывков да незаконченный холст побольше размером у меня в комнате. Флинн оказался неожиданно благодарным сюжетом для картин. Оказалось, что его лицо я помню лучше любого другого. Конечно, в этом нет ничего удивительного — я ведь столько времени провожу в его обществе.
Капуцина улыбнулась.
— Ну что ж, тебе это на пользу, — объявила она. — Подумай немножко о себе для разнообразия. Хватит тащить весь мир на плечах. Приливы и отливы приходят и без твоего участия.
14
В феврале уже любой мог заметить перемены на Ла Гулю. Изменившиеся течения с Ла Жете продолжали приносить оттуда песок — малозаметный процесс, который интересовал только детей и меня. Мусор и галька, что натаскал Флинн, уже были по большей части покрыты песком; песчаный овес и заячьи хвостики отлично берегли этот песок, не давая ветру унести его, а воде — смыть. Как-то утром, придя на Ла Гулю, я обнаружила там Лоло и Дамьена Геноле, которые героически пытались построить песчаный замок. Дело непростое; слой песка был слишком тонок, а под ним ничего, кроме грязи, но при небольшой смекалке с этим можно было справиться. Дети построили что-то вроде плотины из пла́вника и выгребали оттуда накопившийся песок, пропихивая его по выкопанной в грязи канавке.
Лоло ухмыльнулся мне.
— У нас будет нормальный пляж, — сказал он. — На нем будет песок с дюн и все такое. Рыжий сказал.
Я улыбнулась.
— А вы будете рады? Пляжу?
Дети закивали.
— Нам негде играть, кроме как здесь, — сказал Лоло. — Даже на ètier нам теперь нельзя — там эта новая штука для омаров.
Дамьен пнул камень.
— Это не мой папа придумал. А эти Бастонне. — Он с вызовом глянул на меня из-под темных ресниц. — Может, папа и забыл, что они сделали с нашей семьей, а я нет.
Лоло скорчил рожу.
— Тебе на это плевать, — сказал он. — Тебе просто завидно, что Ксавье гуляет с Мерседес.
— Не ври!
Конечно, никто ничего открыто не объявлял. Мерседес все так же проводила бо́льшую часть времени в Ла Уссиньере, где, как она говорила, кипит жизнь. Но Ксавье видели с ней в кино и в «Черной кошке», а Аристид заметно повеселел и много говорил о капиталовложениях и о том, что надо строить будущее.
Суровые Геноле тоже были настроены необыкновенно оптимистично. В конце месяца долгожданная «Элеонора-2» наконец была достроена и готова к выдаче владельцам. Ален, Матиа и Гилен отправились в Порник на пароме забирать лодку, собираясь оттуда идти на ней прямо в Ле Салан. Я поехала с ними за компанию и чтобы забрать сундук с вещами — в основном одеждой и художественными принадлежностями, — высланный мне из Парижа квартирной хозяйкой. Я убедила сама себя, что хочу поглядеть на новую лодку; на самом деле Ле Салан начал действовать мне на нервы. После отъезда Адриенны Жан Большой вернулся в свое прежнее пассивное состояние; погода стояла пасмурная; даже прирост песка на Ла Гулю потерял прелесть новизны. Я нуждалась в перемене обстановки.
Ален выбрал шлюпочную мастерскую в Порнике как ближайшую к Колдуну. Тамошний хозяин был слегка знаком Алену — он приходился дальним родственником Жожо Чайке, хотя вендетта меж уссинцами и саланцами не распространялась на него как на жителя материка. Его заведение было у моря, возле бухточки, и, когда мы вошли, меня поразил незабываемый, навевающий ностальгию запах действующей шлюпочной мастерской: запах краски, опилок, вонь горелой пластмассы, сварки и клинкерной обшивки, мокнущей в растворе химикатов.
Фирма была семейная; гораздо больше когдатошней шлюпочной мастерской Жана Большого, но достаточно маленькая, чтобы Ален не чувствовал себя потерянным. Ален и Матиа ушли с хозяином договариваться насчет оплаты, а мы с Гиленом остались глядеть на сухие доки и недостроенные лодки. «Элеонору-2» было легко заметить — единственный деревянный корпус в ряду пластиковых, на которые Гилен воззрился с завистью. Лодка была чуть больше первой «Элеоноры», но Ален заказал сделать ее в том же стиле, и, хотя этому судостроителю недоставало скрупулезного мастерства моего отца, я видела, что лодка вышла хорошая. Я оглядела ее всю кругом, а Гилен пошел прогуляться к воде, и я как раз заглядывала под днище, чтобы увидеть киль, когда Гилен прибежал обратно, запыхавшийся, с оживлением на лице.
— Там! — сказал он, показывая себе за спину в большой цех. Здесь, на отдельном запертом складе, хранились запчасти, а также подъемное и сварочное оборудование. Гилен потянул меня за руку. — Иди посмотри!