День прошел в обследовании обнажений, в геодезических съемках. Прислушиваясь к себе, Ушаков все больше и больше убеждался в том, что, хотя ему и недоставало Павлова, одиночество отнюдь не тяготило его, не наводило ни тоски, ни страха. Даже вчерашнее вечернее беспокойство совсем исчезло.
Забравшись в спальный мешок, он делал записи в дневнике, а потом вдруг вспомнил шхуну и странного моряка на ней. Пожалуй, он больше похож на какого-то морского пирата, нежели на знаменитого полярного путешественника. Правда, предшествующие действия Стефансона по отношению к острову иначе как пиратскими назвать трудно. Вспомнились его рассуждения о том, что остров Врангеля можно использовать как военную базу, чем он весьма прельщал английское правительство.
И ни слова о том, что эти острова могли бы послужить людям, человеку Севера, которому и так осталось немного места для жизненно необходимого промысла: ведь те же американцы и канадцы почти начисто выбили кита и уничтожили моржовые лежбища по всему побережью Чукотки.
Нет, думал Ушаков, у нашего острова совершенно иная судьба. Он станет местом, где человек еще и еще раз докажет свою способность жить и развиваться даже в самых трудных условиях. Со временем, конечно, придется ограничить промысел — и белого медведя, и песца, и другого зверя. Самим эскимосам для их безбедной и сытой жизни, в общем-то, нужно немного. Но что поделаешь, если на экспедиции лежит огромный финансовый долг и республика пока не так богата, чтобы полностью покрыть все расходы. Придет время, и необходимости в такой интенсивной охоте не будет. А к стадам моржей здесь, на острове, прибавятся еще и завезенные с материка олени, как об этом мечтает Апар… Кстати, как они там? Как Нанехак?
При мыслях о ней сердце Ушакова всегда наполняется благодарностью — за ее заботу, за ее чистое и глубокое чувство к нему. Только вот ее убежденность в том, что будущее дитя в какой-то степени является и его, Ушакова, ребенком, обескураживала. И похоже, Нанехак даже обижалась, что Ушаков отрицает свое отцовство. Павлов ему разъяснил: эскимосские женщины, мол, не ставят свою беременность в прямую зависимость от близких отношений с мужчиной и допускают, что ребенок вполне может походить на совсем другого человека или даже на зверя. Ну хорошо. С Нанехак можно как-то объясниться, растолковать ей, что все обстоит совсем не так, как она думает. Но каково бедному Апару?
Сколько же еще предстоит работы тем, кому выпадет благородное дело просвещения этих людей? Нелегко им придется. Предрассудки сильны и укоренились в сознании и быту эскимосов. Худо будет, если такую работу станут проводить грубо и бестактно. Все переплетено в жизни эскимоса, особенно прекрасное устное творчество, множество сказок и легенд, которые они охотно рассказывали русскому умилыку в долгие зимние вечера. В них заключались и исторические сведения о народе, космогонические и естественные представления, сведения о народной медицине и, самое главное, нравственный опыт, собиравшийся по крупицам на протяжении тысячелетий.
…Павлов нашел своего начальника в добром здравии и прекрасном расположении духа. Его тревога моментально прошла, едва он увидел улыбающегося, довольного Ушакова, стоящего у палатки в окружении хорошо отдохнувших собак.
— С прибытием! — весело приветствовал Ивася умилык.
— Здравствуйте. Георгий Алексеевич! — учитель крепко пожал ему руку.
Павлов рассказал, что охота на эскимосских становищах была хорошей, люди запасли много моржового мяса и копальхена, подготовились к ловле пушного зверя, выложив в тундре приманку — ободранные тюленьи туши.
— Ожидают, что в этом году будет много песца, — заключил свой рассказ Павлов.
Весь следующий день занимались съемкой береговой линии, и к вечеру добрались до того места, где в 1881 году на острове был поднят флаг Соединенных Штатов Америки. Ушаков с удовольствием срубил мачту и расколол ее на мелкие куски — топить походную печку.
Дни шли за днями. На схематическую карту ложились первые достоверные очертания береговой линии, горных хребтов, рек и ручьев, водоемов.
Временами Ушаков чувствовал тоску по людям. Нет, с Павловым ему было хорошо, и он все больше и больше проникался к нему уважением. Павлов был человеком необычайно широкой души, добрым, отзывчивым. Глядя на него, Ушаков думал, что именно такие люди и должны работать среди эскимосов. И островитянам с учителем конечно же повезло.
Но хотелось повидаться с Аналько, Етувги, Анакулем, Анъялыком, с Клю и другими, кто жил сейчас на становищах.
Однажды днем у косы Вручи собаки Павлова вдруг насторожились и подняли лай. А через десять минут вдали показались две мчащиеся к лагерю упряжки. Это были Етувги и Анакуль, которых Аналько послал встречать умилыка. Они привезли собачий корм и табак. Радость была такой, что не чувствовалась теснота двухместной палатки, где они расположились все четверо.
Становище Аналько выглядело настоящим обжитым стойбищем. Крепкие яранги дымили в небо, а вокруг бегали собаки — и упряжные, и совсем маленькие щенки.
— Здравствуй, умилык! — весело приветствовал Аналько Ушакова. Он выпростал из-за пазухи правую руку, аккуратно сдул с ладони прилипший олений волос и обменялся с гостем крепким рукопожатием.
— Здравствуй, Аналько! — ответил Ушаков, оглядывая стойбище. — Хорошо вы тут устроились!
— Нам нравится это место. Охота хорошая, ручей близко, да и ветер здесь не так сильно дует… Вот и Анакуль приехал к нам поохотиться…
— А как другие силы? — многозначительно спросил Ушаков.
Аналько понял намек и серьезно ответил:
— С ними у меня тоже хорошие отношения. Думаю, они начинают меня понимать.
— Ну вот и хорошо! — весело сказал Ушаков и, повинуясь жесту хозяина, вошел в холодную часть яранги.
Здесь с помощью обломка оленьего рога тщательно очистили от снега верхнюю одежду и особенно торбаза. Скинув кухлянки, Аналько с гостем нырнули в теплый, наполненный запахами человеческого тела меховой полог. Ритуал арктического гостеприимства разнообразен, но начисто лишен каких-либо внешних украшений, бессмысленных церемоний. Он подчиняется одному незыблемому правилу — создать максимум удобств для гостя, сделать его пребывание в яранге хозяина приятным. Поэтому первым делом его надо обеспечить самым дорогим, что может быть на севере — теплом. Затем накормить. Постелить ему мягкую постель, а к утру, если он намеревается сразу же продолжить свой путь, починить и высушить его одежду. Не меньшее внимание хозяин уделяет и его упряжке, собакам. Вот почему Ушаков и Павлов все дни, пока они гостили в стойбище Аналько, не думали ни о своей отсыревшей и кое-где порванной одежде, ни о собаках.
А по вечерам Аналько, Етувги и Анакуль рассказывали старинные легенды и сказки.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Все дни беременности Нанехак была начеку, чтобы неосторожным своим движением, а более всего неразумным поступком не повредить будущему ребенку. Осенью она отворачивалась от сладкой ягоды шикши и даже не смотрела на жирных бычков, которых на простую красную тряпицу ловили мальчишки в лагуне, примыкающей к поселению. Если беременная женщина съест шикшу или бычка, то это непременно приведет к рождению девочки. А Нанехак собиралась родить мальчика, похожего не только на своего отца Апара, но и на русского умилыка. Бродя по берегу моря в поисках морской травы, она осторожно обходила выброшенных волнами крабов, хотя прекрасно помнила солоноватый вкус бело-розового мяса в клешнях. Если бы будущая мать попробовала краба, то новорожденный мог появиться на свет уродливым и ходить боком. Сердце любого зверя и даже утки могло способствовать рождению труса. А это качество весьма презренно для морского охотника, чья жизнь проходит в проявлении самых сильных сторон своего характера, когда идет охота на морского зверя, моржа, кита или же белого медведя. Мясо и яйца гаги могли повлиять на плаксивость ребенка, ибо гага иной раз издает звуки, очень похожие на детский плач.
Каждое утро, независимо от погоды, Нанехак выходила из яранги и некоторое время стояла на улице. Это предохраняло будущего морского охотника от тучности, что могло быть помехой в охотничьем деле, требующем ловкости и выносливости.
Точно так же и Апар, выбравшись из полога, не должен был возвращаться обратно, не выйдя на улицу и не подышав чистым воздухом.
Многие запреты и правила уже никто не мог объяснить толком, но тем не менее все их неукоснительно и точно исполняли: и будущая мать и будущий отец.
Ближе к родам Апар снял с высокой подставки большую нарту и соорудил на ней с помощью гибких прутьев шалашик, покрыв его оленьими шкурами. Нанехак устроилась в шалаше, и нарта медленно, осторожно двинулась в поселение, где жили старые женщины, которые должны оказать роженице помощь. Кроме того, там был и доктор Савенко. Он вызвался сам принять роды, но Нанехак решительно отказалась, заявив, что никогда не позволит мужчине дотронуться до себя.
В селении Ушакова не было. Он был в дальней поездке, и это заметно расстроило Нанехак.
Ярангу они с Апаром поставили на старом месте. Апар все приготовил для роженицы. Прежде всего он прикрепил лахтачий ремень к потолочным балкам полога и концы свесил так, чтобы жена могла дотянуться до них. Женщина держится за концы ремня, и это помогает ей легче переносить роды.
Когда Нанехак почувствовала приближение схваток, она спокойно сказала об этом Апару, и тот побежал за Инкали, тещей учителя Павлова.
Инкали тотчас пришла и принялась хозяйничать в яранге. Она велела Апару разжечь в чоттагине костер и приготовить тундровый мох. Затем, выставив мужчину за дверь, подперла палкой переднюю стенку полога, чтобы видеть роженицу, и уселась у костра с трубкой в зубах.
Время от времени она поглядывала на Нанехак и пела старинную песню о будущем человеке, который приходит на смену тем, кто ушел навсегда.
Взволнованный Апар бродил возле яранги, ловя сочувственные взгляды сородичей. Все в поселении знали, что в его жилище сейчас совершается великое таинство рождения новой жизни, но чтобы кто-то выразил какое-нибудь пожелание или просто упомянул вслух о происх